Страница 32 из 120
Оковы ль слишком тяжелы? пускай наденут легче».
Пришли князья к Армурису, а он им отвечает:
«Еда мне вовсе не плоха — другой еды не надо.
Вино не кислое дают — другого не цедите.
Оковы мне не тяжелы — не надевайте легче.
А вот приметил я коня, признал дубину сына,
Не вижу лишь наездника — и вся душа заныла».
Тогда–то говорит амир ему такое слово:
«Ты потерпи, Армурис мой, пожди еще немного.
Пускай в органы загремят, пускай затрубят а трубы,
Сберется Вавилония и вся Каппадокия [159],
И где бы ни был твой сынок, и где б ни находился,
Его с локтями за спиной тотчас к, тебе доставят.
Так потерпи, Армурис мой, пожди еще немного».
И вот органы грянули, и затрубили трубы,
Сбирая Вавилонию и всю Каппадокию,
Да не собрали никого — пришел один безрукий.
Тогда–то говорит амир ему такое слово:
«А ну–ка, вздорный сарацин, ответь, где наши люди?»
На это вздорный сарацин амиру отвечает:
«Помедли, государь амир, пожди еще немного:
Дай только с духом соберусь и божий свет увижу,
Дай только кровь остановлю, текущую из мышцы,
И все тогда поведаю, скажу, где наши люди.
Скажу, князья, по совести, всю истину скажу вам:
Вчера нас было набрано для битвы двести тысяч,
Все удальцы отборные, с зелеными щитами,
И каждый против тысячи пойдет, не побоится,
И против тысячи, и тьмы, и против сотни тысяч, —
Как вдруг на гребне, на горе мальчишка показался
И крикнул звонким голосом, вскричал, что было мочи:
«К оружию, поганые, скорей наденьте брони,
Не медлите, не думайте — Армурис перед вами,
Армурис, сын Армуриса, отважный ратоборец!»
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Что сколько звезд есть на небе и листьев на деревьях,
То столько же и сарацин повысыпали в поле,
Взнуздали, вывели коней, вскочили, исполчились.
Тогда–то сын Армуриса, отважный ратоборец,
Из ножен вырвал золотых серебряную саблю,
Ее подбросил над собой, поймал ее рукою,
Коня пришпорил своего и вскачь на нашу силу:
«А ну–ка, будь я чертов сын, коль дам кому пощаду!»
Направо бьет, налево бьет, а средних гонит гоном.
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Весь день с зари и до зари он бил нас вверх поречья,
Всю ночь с зари и до зари он бил нас вниз поречья,
Кого сразил, кого пронзил, никто живым не вышел.
Устал Армурис, спешился, хотел вздохнуть свободней —
А я хитер, а я удал, а я засел в засаде,
Унес дубину у него и свел коня лихого.
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Что сорок миль он вслед за мной пешком за конным гнался.
Что сорок миль да сорок миль пешком в броне бежал он,
До самой Сирии бежал, до городского вала,
А там как саблею махнул, так отрубил мне руку:
«Ходи, собака–сарацин, и ты с моею меткой!»
Тогда амир Армурису такое молвит слово:
«Ну, что, Армурис, каково твой сын развоевался?»
Тогда Армурис грамотку отписывает сыну;
И шлет он с птичкой–ласточкой ту грамотку он сыну:
«Скажи ему ты, грамотка, скажи ему, собаке,
Пусть даст пощаду недругу, пусть басурман не губит —
Не то как попадется им, погибнет злою смертью».
Тогда–то сын Армуриса шлет грамотку с ответом,
И шлет он с птичкой–ласточкой ту грамотку с ответом:
«Скажи ему ты, грамотка, отцу и господину, —
Покуда дом, наш крепкий дом, на два запора заперт,
Покуда мать, родная мать, вся в черное одета,
Покуда братья у меня все в черное одеты,
Врагов я бить и кровь их пить всегда везде я буду.
А там и в Сирию приду, за городские стены,
И вражеские улицы заполню головами,
И вражескою Сирию залью поганой кровью».
Узнал амир такую весть — почуял страх великий,
Сказал амир своим князьям, сказал такое слово:
«Князья мои, друзья мои, к Армурису подите,
Сводите в баню, вымойте, оденьте новым платьем,
Пусть сядет он со мной за стол, откушает со мною».
Пошли князья и вывели Армуриса на волю,
Оковы сняли тяжкие, ручные и ножные,
Сводили в баню, вымыли, одели новым платьем;
И сел с амиром он за стол, и вместе отобедал.
Тогда амир Армурису сказал такое слово:
«Ступай себе, Армурис мой, ступай в родную землю,
Скажи там сыну своему — в зятья его беру я,
В зятья не за племянницу, в зятья не за чужую,
А за мою родную дочь, что света мне милее.
Скажи ты сыну своему [160]…
Пусть даст пощаду недругу, пусть басурман не губит,
Пускай добычу всякую по чести с ними делит,
И пусть живет себе с женой в любови и согласье».
ДИГЕНИС АКРИТ [161]
О РОДИТЕЛЯХ ДИГЕНИСА [162] (кн. Ι , ст. 30 – 127)
Жил знатный некогда эмир [163], богатством окруженный,
Известный мудростью своей и высшею отвагой.
Не черный был, как эфиоп [164], но светлый и прекрасный,
Как подобало, бороду курчавую носил он;
Густые брови у него тянулись, как витые,
И взгляд живой и радостный, наполненный любовью,
Светился на лице его, с цветущей розой схожем.
Соперничал сложеньем он со стройным кипарисом,
И если видел кто его — уподоблял картине [165].
Еще был наделен Эмир неодолимой силой,
И с хищниками дикими привык вести сраженья, —
Так пробовал отвагу он, и доблести чудесной,
И славным подвигам его вокруг дивились люди.
Прославился он в молодости грозными делами,
Богатством возвеличившись и храбростью безмерной.
Стал войско вербовать себе из турок, дилебитов [166],
Арабов лучших выбирал и троглодитов [167] пеших,
Из тысячи гулабиев [168] набрал себе он свиту
И всех, кто у него служил, вознаграждал достойно.
Напал он на Романию [169], пылая жаждой боя,
Завоевал в сражениях окрестности Иракла [170],
Разрушил много городов, в пустыни превратил их,
Несметное число людей он пленниками сделал, —
Случилось так, что земли их остались без защиты,
А все защитники страны стояли на границах.
В победном шествии своем препятствий не встречая,
Он в Каппадокию вступил, минуя Харсиану [171],
И вот во всеоружии напал на дом стратига [172].
Кто в силах участь описать, что этот дом постигла?
Все домочадцы страшному подверглись избиенью,
Богатства много захватил, весь дом опустошил он
И девушку увел с собой красы необычайной —
Стратига дочь она была и чистоту хранила.
Что ж до стратига самого, то он был в дальней ссылке,
А братья этой девушки стояли на границах.
Но мать ее избегла рук язычников [173] и тотчас
Послала сыновьям письмо, все горе описала:
Как подошли язычники, как девушку забрали,
Как разлучилась с дорогой, как беды одолели,
И в заключенье, сетуя, прибавила к посланью:
«О, пожалейте вашу мать, любимейшие дети,
Душой моей владеет скорбь, и к смерти я взываю.
Любовь к сестре своей родной не смеете забыть вы,
Сестру и мать освободить скорее поспешите —
Ее — от рабства горького, меня — от близкой смерти.
Молю вас всем пожертвовать — лишь бы помочь любимой,
Для блага собственной сестры не пожалейте жизни!
Пусть сострадание к судьбе несчастной вас охватит,
И выступайте в путь скорей, свободу ей несите,
Не то увидите, как мать умрет, дитя утратив,
А вас самих проклятие родителей постигнет
За то, что отказались внять призывам материнским».
А сыновья — все пятеро, — слова услышав эти,
Со вздохами глубокими, и слезы проливая,
Друг друга стали побуждать скорее в путь пуститься
И говорили так: «Пойдем, погибнем за родную!»
Вот сели на коней они и двинулись в дорогу,
А небольшой отряд бойцов скакал за ними следом.
Не освежались сном они и, полные заботы,
Немного дней проехали и лагерь увидали
В ущелье диком — прозвано оно Непроходимым [174].
Не доезжая, спешились они, достигнув стражи,
И отдали письмо свое, о милости прошенье,
И повелел эмир тогда к себе доставить братьев.
На троне восседал эмир, на золотом, высоком,
Стоял тот трон перед шатром, внушая людям трепет,
И грозных воинов толпа владыку окружала;
Приблизились просители, и стал эмир их слушать.
И обратились вслед за тем к эмиру со слезами:
«Эмир, слуга всевышнего и Сирии владыка!
Да сможешь ты прибыть в Панорм [175], мечеть увидеть сможешь,
Да сможешь преклониться ты перед висящим камнем
И счастья удостоишься гробницу зреть пророка! [176]
Пусть до ушей твоих теперь дойдет мольба святая:
Красавицу похитил ты, сестру родную нашу,
Продать ее нам согласись, всевышнего служитель,
Дадим тебе мы за нее богатства, сколько хочешь.
По дочери единственной отец горюет тяжко,
И мать готова умереть, страдая от разлуки;
И вот к сестре своей полны любовью безграничной
Мы все друг другу поклялись торжественною клятвой,
Что принесем свободу ей или простимся с жизнью».