Страница 31 из 120
С четвертой книги в центре повествования становится Дигенис — легендарный богатырь, явивший еще в отроческом возрасте чудеса непомерной физической силы и отваги. Пятая книга посвящена женитьбе Дигениса на прекрасной Евдокии, дочери каппадокийского стратига Дуки. Герой похищает невесту, затем бьется из–за нее с целым войском ее отца (мотив, напоминающий Армуриса) и наконец справляет пышную свадьбу. Книга кончается интересным эпизодом — беседой Дигениса с императором Василием, который посещает героя, становится свидетелем его силы и добродетели и назначает его правителем пограничных областей. Две следующие книги посвящены любовным приключениям героя. Первое приключение происходит с ним в Сирин, где он неожиданно встречает красавицу, покинутую возлюбленным; второе — после его единоборства с девой–воительницей Максимо, которая сражалась на стороне горных разбойников, апелатов. В обоих случаях Дигенис глубоко раскаивается в своем грехе; эти мотивы античному эпосу незнакомы. Седьмая книга рассказывает о кончине родителей Дигениса и о последних годах жизни самого героя. Основная мысль этой части поэмы — напоминание о бренности существования мира и о смертной природе человека; эта мысль искусно оттенена описанием роскошного дворца и сада, тех внешних благ, которые окружают Дигениса.
Поэма завершается традиционными молитвами, в которых к Дигенису и к его жене испрашивается снисхождение и милость божья.
«Дигенис Акрит» после Гомера — первый грекоязычный эпос. Несмотря на то что поэма эта сложилась полтора тысячелетия спустя после крито–микенской культуры, она тем не менее унаследовала и многие типологические черты главного героя и, средства литературной изобразительности. Однако в самой поэме гомеровский эпос в качестве образца совершенно сознательно отвергнут:
Пора Гомера позабыть и басни об Ахилле,
Сказания о Гекторе — пустые измышленья (IV кн., ст. 27–28).
Язык поэмы и античные реминисценции наводят на мысль, что первоначальный вариант, возникший в среде народных сказителей, подвергся литературной обработке некоего образованного византийца, скорее всего монаха [157]. Образы античной мифологии сконцентрированы главным образом в описании дворца Дигениса (VII книга): мы находим здесь и гомеровских героев, и имена, связанные с другими мифологическими циклами.
Как установлено текстологическими исследованиями, в позднейших редакциях «Дигениса Акрита» различимо влияние «Киропедии» Ксенофонта, принадлежащих различным авторам сочинений об Александре Македонском, — одним словом, влияние тех сочинений, где в центре внимания были физическая сила и безупречный душевный склад героя.
В описаниях внешности действующих лиц заметно влияние экфразы, которая особенно часто применялась в греческих романах эллинистической и позднеэллинистической эпохи.
«Дигенис Акрит» по сей день весьма популярен среди греческого народа. Песни о Дигенисе за истекшее тысячелетие непрерывно слагались все в новых вариантах. Постепенно образ знатного византийского воина был сведен к образу народного героя, богатыря, человека, сильного духом, бодрого и твердого в осуществлении своих целей. Поэма о Дигенисе была известна за пределами византийского государства гораздо раньше появления ее первых списков: уже в XII в. ее перевод под названием «Девгениево деяние» бытовал на Древней Руси.
АРМУРИС [158]
Сегодня день особенный, особенное небо —
Сегодня юные князья отправятся в наезды.
Один Армурис молодой в наезд не выезжает.
Тогда–то отправляется он к матери любезной:
«Ах, матушка, порадуйся на всех моих на братьев!
Ах, матушка, прошу, позволь и мне в наезд поехать!»
А мать ему, Армурису, на это отвечает:
«Совсем еще ты маленький, куда тебе в наезды?
Но если очень уж тебе поехать захотелось,
То ты ведь знаешь: в тереме висит копье отцово — -
Его отец, с добычей взяв, привез из Вавилона,
И все оно из золота, и все под жемчугами.
Согни его одной рукой, согни другой рукою,
А вот как в третий раз согнешь, тогда и отправляйся!»
Армурис, сын Армуриса, идет в высокий терем:
Вошел туда — был весь в слезах, а вышел — улыбался:
Копье само ему далось, само в руке встряхнулось,
Его к руке он привязал, тряхнул, согнул, примерил,
И прочь бежит, торопится, и к матери родимой:
«А хочешь, матушка, согну? а хочешь, изломаю?»
Тут матушка Армуриса князьям своим сказала:
«Князья мои, друзья мои, седлайте вороного,
Отцовского, отличного седлайте вороного,
Который за двенадцать лет воды ни разу не пил,
Который за двенадцать лет ни разу не был седлан,
Который гвозди сможет сгрызть, а встанет — и не сдвинешь».
Пошли князья, пришли князья, приводят вороного.
В ладоши мальчик хлопает, в седло садится мальчик.
Пока сказал: «Прощайте все!» — на тридцать миль отъехал,
Пока услышал: «В добрый путь!» — на шестьдесят умчался.
Умчался, ездит вверх и вниз по берегу Афрата,
Найти он хочет переезд, а переезда нету.
Над ним с другого берега смеется басурманин:
«У нас такие кони есть, что ветер не догонит,
Они любую птицу влет настигнут и изловят,
От них и зайцу не уйти ни под гору, ни в гору, —
…Но и они через Афрат не поплывут, не смогут;
А ты на кляче на своей туда же лезешь в воду?!»
Услышал это молодец, взыграл горячим гневом,
Коня ударил шпорами и гонит через реку.
Афрат — река могучая надулась, разлилася,
От берега до берега горами ходят волны.
Коня ударил шпорами, погнал коня Армурис,
Вскричал он звонким голосом, вскричал, что было мочи:
«Благодаренье господу, стократ благодаренье!
Ты дал мне, боже, мужество, — врагу ль его порочить?!»
И тут–то ангельский с небес к нему раздался голос:
«Вложи ты острое копье в ствол финиковой пальмы,
Одежду брось перед собой в мутящиеся волны,
Коня отцовского пришпорь — и с богом через реку!»
Пришпорил молодец коня — и с богом через реку,
Не дал и платью высохнуть, а мчит на сарацина…
На вороном своем коне подъехал к сарацину —
Как хватит кулаком его, так на сторону челюсть:
«Ответь–ка вздорный сарацин, а где же ваше войско?»
(А сарацин ему в ответ сквозь выбитые зубы:)
«Помилуй бог, у храбрецов давно ль такой обычай —
Сначала в зубы кулаком, а там вести расспросы?
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Вчера нас было набрано сто тысяч копьеборцев,
Все удальцы отборные, с зелеными щитами,.
И каждый против тысячи пойдет, не побоится,
И против тысячи, и тьмы, и против сотни тысяч».
Пришпорил молодец коня, поехал вверх по склону,
Увидел воинство с горы — ни счесть, ни перечислить.
Раздумывает молодец, раздумывает, молвит:
«На безоружных не пойду — не то они сошлются,
Что безоружных я застиг, и чести в этом мало».
Вскричал он звонким голосом, вскричал, что было мочи:
«К оружию, поганые собаки–сарацины!
Скорей наденьте панцири, скорей седлайте коней,
Не медлите, не думайте: Армурис перед вами,
Армурис, сын Армуриса, отважный ратоборец!»
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Что сколько звезд есть на небе и листьев на деревьях,
То столько же и сарацин повысыпало в поле:
Взнуздали, вывели коней, вскочили, исполчились.
Тогда–то сын Армуриса, отважный ратоборец,
Из ножен вырвал золотых серебряную саблю,
Ее подбросил над собой, поймал ее рукою,
Коня пришпорил своего и вскачь на вражью силу:
«А ну–ка, будь я чертов сын, коль дам кому пощаду!»
И славно храбрый рубится, отважно храбрый бьется:
Направо бьет, налево бьет, а средних гонит гоном.
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Весь день с зари и до зари он бьет их вверх поречья,
Всю ночь с зари и до зари он бьет их вниз поречья:
Кого сразил, кого пронзил, никто живым не вышел.
Устал Армурис, спешился, хотел вздохнуть свободней,
А басурманин–сарацин, поганая собака,
Его в засаде подстерег — и свел коня лихого,
Его в засаде подстерег — и взял его дубину.
Клянусь царь–солнцем ласковым и матерью царь–солнца,
Что сорок миль наш удалец пешком за конным гнался —
До самой Сирии бежал, до городского вала,
А там как саблею махнул, так руку напрочь вору:
«Ходи, собака–сарацин, и ты с моею меткой!»
Сидел отец Армуриса перед своей темницей,
Признал он своего коня, признал дубину сына,
Не видит лишь наездника — и вся душа заныла,
И так он тяжко застонал, что стены затряслися.
Тогда–то говорит амир князьям такие речи:
«Князья мои, друзья мои, почто Армурис стонет?
Еда ли у него плоха? моей к нему снесите.
Вино ли кислое дают? пусть моего нацедят.
Тюрьма ль зловонием смердит? пусть мускусом окурят.