Троицкие листки

Мужик он был зажиточный, а детей у него живых не было: были детки, да скоро умирали. Дядя Максим и взял меня к себе в дом, и воспитал, воскормил меня у себя вместо своего родного детища. Дядя Максим был добрый и умный мужик; всему обучил меня: и крестьянству, и кузнечному мастерству, да только та беда, что водочку очень любил, не сторожил и меня, баловал да потворствовал. Прости его, Господи! Может быть, из-за него вот я теперь наказан Господом и сижу без ног шестой десяток. У нас в деревне, у деревенского старосты был сын, мне одногодок, по имени Павел. С этим Павлом все мы и водились, и чего-чего с ним не проказили! Бывало, в праздник или в воскресенье Христово мы с ним к обедне не пойдем, а уж вместо обедни наше было дело — сходить в кабак, напиться, поплясать, побраниться, поссориться, подраться. За это и наказал же нас Господь Бог! Деревня наша вся каждый год празднует летом Илию пророка; на праздник в нашу деревню собирается народ и из других деревень. Так было и на этот раз. Пошли у нас игры, песни, пляски, разные хороводы. Денек-то выпал для праздника угодника Божия такой светлый, да теплый. К вечеру солнышко закрылось, нашла туча темная-претемная, так что в деревне ничего не стало видно, а молния-то так и сверкает, а гром-то так и гремит.

Все крестятся да говорят: "Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!.." От страха разбежались все, кто куда мог: кто в избу, кто на двор, кто под навес. На улице остались только мы двое: я да Павлушка. Он на балалайке играл, а я вприсядку подплясывал, да приговаривал: "Илья пророк... Илья пророк...". И другие такие слова я говорил, что и пересказывать не следует. Пляшем это мы, а старики, стоя на дворах, кричат нам: "Мирошка, Павлушка! Что вы? С ума, что ль, сошли? Побойтесь вы Господа Бога, нехристи вы, что ли? Перестаньте, уймитесь. Вот вас Илья-то пророк накажет!"

А я дразню стариков, пляшу да приговариваю: "Не боюсь, тебя, Илья пророк, Илья пророк!.." Вдруг сверкнула молния, и меня как будто кто со всего размаха ударил поленом по ногам. Я свалился с ног, как сноп, и не помню, как взяли меня и оттащили домой. Павлушке оторвало обе руки по локоть; он на улице и умер, а я-то вот с той поры на всю жизнь и остался калекой. Ах, Боже мой, как вспомню, что со мной тогда было, так сердце кровью обливается. Поделом Господь наказал меня, нечестивца. Шесть недель я лежал, как пласт, в постели: не мог пошевелить ни ногой, ни рукой; и перекреститься не мог, а ел и пил только то, что добрые люди в рот положат".

Так закончил свой рассказ наказанный и помилованный Богом старец, простец (читай в журнале "Странник", 1869, август). Много подобных рассказов можно найти в наших духовных журналах. Так, недавно один сельский священник печатно огласил поразительный случай наказания Божия за кощунство и богохульство одного крестьянина, пьяницы. Он потребовал себе в лавке в постный день ветчины, и когда продавщица заметила ему: "Что ты, родимый, разве можно ныне есть ветчину, ныне среда, постный день", он стал бранить ее — "нечего тебе меня учить; давай фунтов пять, я и сам поем, и товарищам на луг отнесу". — "Мне не жалко свинины, — сказала продавщица, — мне тебя жалко: ведь Бог тебя за это накажет..." — "Да где Бог-то твой? — отвечал ей со смехом безумец. — Он и не увидит, как я наемся; это уж мне не в первый раз..." И вот, лишь только богохульник положил первый кусок ветчины в рот, как тотчас упал на землю и богохульный язык его замолк навеки... Кусок ветчины остановился у него в горле и задушил его сразу... Воистину «страшно (есть) еже впасти в руце Бога живаго!..» (Евр. 10; 31). (Случай этот описан в "Рязанских епархиальных ведомостях", 1887, № 5).

485. У гроба Богоматери

"О дивное чудо! Источник Жизни во гробе полагается, и лествица к небеси гроб бывает!"

Дивного Бога дивная Матерь дивна была и в зачатии Своем, дивна и в житии Своем, дивна и в Своем преставлении: воистину вся Она — одно дивное чудо! Зачатая по благовестию Ангела, Она родилась от неплодных, престарелых родителей; пребывая чистой Девой, Она стала в то же время и Матерью; будучи Матерью, Она осталась и Девой; умерла, но гробом, как лествицею, взошла на небо: поистине дивное чудо! В рождестве Дева и по смерти жива, а гроб, как лествица Иаковлева, оставаясь на земле, делается для Нее лествицей восходящей до неба: "... и лествица к небеси гроб бывает...". Станем же, возлюбленные, у этого дивного гроба Матери Божией, станем умом нашим, и мысленными очами присмотримся, какие это ступени у этой дивной лествицы? Что за ступени, коими Матерь Божия, в час преставления Своего, взошла на небо? Ужели гроб человеческий, в три аршина длиной, поставленный прямо, может достать до неба? Понятно, что слово "гроб" означает здесь самую смерть. Смерть называется здесь гробом и лествицей, потому что как гроб измеряется тремя аршинами, так и смерть святых Божиих возводит их души к небу тремя богословскими добродетелями: верой, надеждой и любовью. Вера возводит их к лицезрению Божиему, надежда — к получению тех благ, «ихже око не виде, и ухо не слыша» (1 Кор. 2; 9), а любовь соединяет их с Самим Богом, Который есть любовь.

Но кто может исчислить все добродетели пресветлой души Матери Божией? Кто в состоянии поведать: как и какими добрыми делами Пречистая Дева от юности Своей до самой кончины угождала Богу, Творцу Своему? Скорее перечтешь весной цветы, летом колосья, осенью плоды, зимой снежинки, скорее сочтешь капли в море, звезды на небе, нежели добрые дела и преимущества Матери Божией. Поэтому, оставляя в стороне все неисчетные Ее добродетели, я укажу только на три, наиболее прекрасных. Итак, вопрошаю: "Кто ныне преставился?" Знаю, что каждый из вас, по своему усердию к Преставившейся, ответит мне похвальным Ей словом; один скажет: "Преставилась Матерь Божия к Своему Сыну и Богу". Другой ответит: "Одушевленное Небо взято в небесные селения". Третий: "Пречистый и Пречестный Дом Божий перенесен в нерукотворенные храмы небесные". Четвертый: "Взошло от земли на небо Солнце, в Котором положил Свое селение Вышний". А я обращаюсь к Самому этому дивному Мертвецу, на три только дня в гроб положенному, и вопрошаю: "Скажи мне, кто Ты?" И слышу в ответ смиренное слово: се, Раба Господня (Лк. 1; 38). Итак, вот Кто ныне преставился: преставилась и положена в гроб — Раба Господня! Таково смирение Матери Божией! А между тем, эта Раба Господня есть благословенная Дщерь Бога Отца, Которой Он изрек: «Слыши, Дщи, и виждъ...» (Пс. 44; 11). Она же есть и Матерь Бога Сына, и безневестная Невеста Духа Пресвятого!

Девственная чистота, смирение и любовь — вот те три добродетели, коими Она в течение всей Своей земной жизни приближалась к Богу, Единому в Троице; вот те ступени, коими Она и в преставлении Своем взошла на небо.

Первая ступень. От юности Своей Она была одушевленным храмом Духа Святого, ибо ни в ком так не любит пребывать Дух Святой, как в совершенных девственниках; а Пречистая Матерь Божия была совершенной Девой не телом только, но и духом. Она была Дева телом, ибо сохранила нетленным цвет чистоты Своей; Она была Дева и духом, ибо никогда и не помышляла о браке. Когда первосвященники предлагали Ей, по достижении возраста брачного, выйти в замужество, то Она отвечала им: "Я отдана родителями Единому Богу от самых пелен, Ему и обещала соблюсти Мое девство навсегда, поэтому невозможно для Меня быть женой смертного человека". Так явилась Она первой в мире чистой Девой ради Господа, и этим девством Своим, как бы ступенью лествицы, взошла превыше небес.

Вторая ступень. То же должно сказать и о Ее смирении. Смирением Она превзошла всех святых Божиих; за смирение Свое Она удостоилась быть Матерью Сына Божия. На Ней во всей полноте и силе исполнилось слово Сына Ее и Бога: «и смиряяйся вознесется» (Мф. 23; 12). Он говорил некогда ученикам Своим: «аще не обратитеся и будете яко дети, не внидете в Царство Небесное». Ибо лишь «Иже убо смирится яко отроча сие, той есть болий во Царствии Небеснем». Смириться яко отроча сие — значит быть кротким, смиренным, незлобивым, как дитя. «Не дети бывайте умы, но злобою младенствуйте» (1 Кор. 14; 20). И в самом деле, для учеников Христовых нужно было это обращение к незлобивому, смиренному детству: в них иногда являлась мысль, — кто из них больше, кто сядет одесную или ошуюю Христа; а для Пресвятой Девы, Матери Божией, не было и нужды в таком обращении. Она с самого младенчества Своего пребывала неизменно в Своем смирении; возрастая телом, Она смирялась духом, и всегда была смиренна и незлобива, как младенец. С возрастом Она возрастала и разумом, и в Богомыслии достигала неба; вот Она уже слышит от Архангела благовестника: «радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословена Ты в женах!.. Обрела бо ecu благодать у Бога...» (Лк. 1; 28, 30).