Троицкие листки

Вход в часовню гроба Богоматери.

Твой Сын будет велик, и «Сын Вышняго наречется...» (Лк. 1; 32) Какая честь, какое достоинство! И, однако же, о чем помышляет Она? Что говорит? С младенческим смирением Она отвечает: «се, Раба Господня!» Как бы так сказала: "Я недостойна не только быть, но и именоваться Матерью Господа Творца Моего; Я недостойна не только соцарствовать Ему, но и стоять перед Ним; недостойна не только носить Его во утробе Моей или на руках Моих, но и взирать на пресвятое лицо Его, на которое с трепетом взирают и Серафимы, — «се, Раба Господня!» Пусть буду Я только одной из рабынь Его!" О глубина смирения, глубина, неудобозримая и Ангельскими очами! И на кого воззрю, — говорит Господь, — «токмо на кроткаго и смиренного» (Ис. 66; 2). И вот, призрел Он на смирение Рабы Своей (Лк. 1; 48), за смирение избрал Ее Своей Матерью, смирением возвел Ее в Небесное Свое Царство. И ныне в лице Пречистой Девы смирение царствует там, откуда низвержена гордыня.

Третья, высочайшая ступень Ее к небу, это Ее любовь к Богу. А как Она возлюбила Бога —это не может изъяснить никакой язык, не может постигнуть никакой ум. Любовь есть одна из недоведомых тайн сердечных, ведомая только Единому Богу, испытующему сердца и утробы. Она любила Бога всем сердцем, всей душой и всем Своим помышлением. Она возлюбила Бога теплейшей любовью паче всех святых Божиих, прежде Нее и после Нее когда-либо живших на земле. Поэтому и Бог возлюбил Ее паче всех, как Сам же Он изрек: «Аз любящия Мене люблю». И поставил Ее ближе всех к Себе; «предста Царица одесную Тебе...»

Вот, возлюбленные, те три ступени (не говорю уже о прочих), коими Матерь Божий ныне восходит в горные обители: к Богу Духу Святому — девственной чистотой, к Богу Сыну — смирением, к Богу Отцу — любовью, а лучше сказать, всеми тремя ступенями взошла к Единому в Троице Богу. Ибо чем Она угодила Богу Духу Святому, тем угодила и Богу Сыну, и Богу Отцу. Чем угодила Она Богу Сыну, тем угодила и Богу Отцу, и Богу Духу Святому. И чем угодила Богу Отцу, тем угодила и Богу Сыну, и Богу Духу Святому. Мы же, этому Ее восхождению удивляясь, с трепетом взываем: "О дивное чудо!.. Лествица к небеси гроб бывает!" Аминь.

(Из сочинений святителя Димитрия, митрополита Ростовского)

486. Страждущая добродетель

«И абие послав царь спекулатора, повеле принести главу его. Он же шед усекну его в темнице, и принесе главу его на блюде, и даде ю девице, и девица даде ю матери своей» (Мк. 6; 27-28)

На самой середине жизни, проводимой в строжайшем исполнении закона Божия, перед тем как увидеть «Царствие Божие, пришедшее в силе» (Мк. 9; 1), для чего все ветхозаветные праведники готовы были бы восстать из гробов, вдруг лишиться жизни — в угоду бесстыдной любодейце, и отдать главу свою на блюдо спекулатора (оруженосца), чтобы она служила зрелищем среди безумного пира, — может ли быть участь плачевнее сей участи? И кого же постигла такая участь? Святейшего проповедника истины и добродетели, Пророка, Предтечу и Крестителя Сына Божия, того, более которого, по свидетельству Самого Христа, «не воста в рожденных женами болий» (Мф. 11; 11).

Можем ли мы знать эти законы? Можем и должны. У Промысла Божия много тайн, но в этом отношении довольно света для самых близоруких очей. Дабы мы не имели причин для ропота и несли благодушнее каждый свой крест, в слове Божием ясно открыты нам как причины, так и цель невинных страданий в этом мире. Раскроем это в утешение страждущих и для вразумления тех, которые заставляют невинно страдать других.

То, что за невинностью должны следовать радость и мир, а не гонение и слезы — это закон вечный, непреложность которого сердце наше признает вопреки всем мудрованиям ума строптивого, вопреки всем примерам гонимой добродетели и торжествующего порока. Невольно и охотно веришь, что было время, когда добродетель и блаженство были заодно, и что снова будет время, когда они станут заодно. С другой стороны, кто, не сводя взоров с лица Отца Небесного, может сказать, чтобы источник страданий для праведных брал начало свое на небе, от Него, премудрого и всеблагого Отца нашего? Кто может сказать это? Нет! Человек сам не захотел сохранить своего счастья и блаженства, сделался несчастным сам и распространил несчастье по всему лицу земли. С тех пор и страдают праведные. С тех пор и торжествуют нечестивые. Многое здесь не на своем месте и происходит не так, как бы надлежало: правое сделалось левым, а левое — правым; тьму называют светом, а свет тьмой. После этого искать в нашем падшем мире строгого порядка правды, верного сочетания счастья и добродетели — значило бы искать благоразумия в доме лишенных ума. "Но, — говорят, — где же Промысл?" — Везде, где есть в нем нуждающиеся. — "Что делает он?" — Все, что нужно для блага гонимых, и даже гонителей.

В самом деле, все, чего должно желать теперь и на что можно по праву надеяться от Промысла Божия, — все это состоит в том, чтобы поставлена была граница безумию человеческому, чтобы страдания людей добродетельных были как можно менее, и обращались во благо для страждущих, чтобы зло погребалось в самом торжестве своем, а правда воскресала со славой из самого гроба своего. Но все это и сделано Промыслом Божиим, и притом так, что самый взыскательный ум не может пожелать большего и лучшего. И, во-первых, далеко ли может простираться свирепость самых лютых гонителей человечества над людьми? Не далее, как до отнятия жизни тела, каким образом и пострадали многие мученики, — сам Иоанн Креститель и Сам Спаситель: «лишше что», говоря собственными Его словами, мучители не могут «сотворити» (Лк. 12; 4); души коснуться не в их власти, тем паче совесть остается всегда собственностью человека, недоступной никакому внешнему могуществу. Но много ли значит потеря тела бренного, которое и без мучений через несколько лет должно соделаться добычей болезней и тления, — много ли значит потеря этого тела для духа, который не знает смерти и конца, и, совлекаясь с бренной храмины телесной здесь, где она тяготит его непрестанно, тотчас находит для себя «храмину нерукотворену, вечну», созданную Самим Богом «на небесех» (2 Кор. 5; 1)

Все дело страждущих, таким образом, состоит в том, чтобы уметь переносить страдания в духе веры и обращать их к духовной пользе своей, к очищению сердца и совести, чтобы через страдания теснее соединяться с Господом и Спасителем своим, Который есть вождь, образец и друг всех страждущих во имя Его. Кто страдает таким образом, в духе веры и любви, без ропота на Промысл, без ненависти к своим гонителям, тот имеет все причины радоваться, ибо он явно среди царского пути; над ним уже веет знамя победы, перед ним уже открыты ворота рая!

Приложим эти истины к радостно-печальному событию, нами воспоминаемому. Иоанн по своей ревности к правде и закону не мог не обличать Ирода; Ирод с Иродиадой, по своей злобе и развращению, не способны были принимать с пользой обличений святого мужа. Правда встретилась таким образом и сразилась с пороком: каждый, так сказать, сделал свое дело, и каждый получил свое. В Иоанне обнаружилась вся сила веры и добродетели; в Ироде явило себя преобладание могущества земного. Сила веры не убоялась обличить порок, прикрытый царской порфирой, могущество земное не устыдилось усекнуть того, кто, по признанию всех, был величайшим из Пророков. Победа, по-видимому, осталась на стороне нечестия: глас, вопиявший в пустыне, умолк, светильник света погас; а порок остался в любезном ему безмолвном мраке. Но на самом деле произошло совершенно противное: Иоанн из пустыни восхищен в рай, от акридов — на вечное блаженство; спекулатор был как бы Ангелом, который возложил на него венец мученический. Ирод продолжал пиршествовать, пиршествовал несколько лет, а потом увидел и над собой спекулатора, который исторг душу его из тела и поверг туда, где огонь не угасает и червь не умирает. Кто теперь приобрел, и кто потерял? Ирод или Иоанн?

Если бы убийце Иоаннову предложено было возвратиться на землю, каких смертей не согласился бы он претерпеть, только бы возвратить безумное повеление, данное против Иоанна? А Иоанн? Мученический венец его так величественен, что ему не для чего возвращаться на землю, даже за всеми венцами в мире. И из нас теперь, несмотря на слабость нашу в добродетели, кто, если бы довелось избрать одно из двух, — кто захочет стать на месте Ирода, и не предпочтет участи Иоанна? Одно имя последнего уже возбуждает благоговение у всех и любовь; напротив, имя Ирода всегда означало и будет означать извергов, играющих человечеством. Таким образом, братие, и всегда страдает здесь невинность, — страдает временно, дабы получить награду вечную, — страдает потому, что ее не может терпеть неправда, равно как и сама она не терпит неправды, страдает для усовершения себя в бескорыстном служении Богу.