Страница 23 из 239
Вопрос. Когда человек свои добродетели приписывает благости Божией, то это смирение?
Ответ. Если это делается искренне и если у него действительно есть добродетели, то это смирение. Но надо иметь в виду, что страсти лукавы и гордость может притвориться смирением, так что какая-нибудь совершенно ни в чем не преуспевшая, новоначальная послушница или монахиня станет говорить, будто у нее есть такая-то и такая-то добродетель и это от Бога. На самом же деле у нее и добродетели никакой нет - естественно, что тогда Богу нечего приписывать и под личиной смирения вкрадывается к ней гордость. Такой вид смирения, о котором спрашивается, годится только для людей весьма преуспевших, а не для новоначальных, ведь в действительности у них мало что есть.
Вопрос. Старица говорит, что у меня сложился такой характер, что меня заносит в крайности: то излишнее смирение, то наоборот. Что здесь имеется в виду?
Ответ. Это только так говорится: "излишнее смирение", на самом деле это разновидность гордости, которая прикрывается видом добродетели. Если у человека действительно есть смирение, то излишним оно быть не может, сколько бы человек не смирялся. Поэтому "излишнее смирение" возникает, когда человек только думает, что он смиряется, а на самом деле поддается гордости или другой какой-нибудь страсти. Святитель Игнатий называет это ложным смирением. Крайности состоят в том, что человек либо не слушается, либо притворяется смиренным, может быть даже сам для себя, на самом же деле он не таков, и поэтому пользы от этого никакой нет.
Вопрос. Как уловить разницу между понятиями фанатизм, фанатичная привязанность, допустим, к духовнику и любовь к духовнику как истинная монашеская основа?
Ответ. Фанатичная привязанность предполагает своего рода обожествление духовника, то есть полную веру без всякого рассуждения, даже без желания понять, что он имеет в виду. При таком фанатичном отношении к духовнику его даже и слушаться точно нельзя: ты думаешь, что по-настоящему слушаешься, а на самом деле ты делаешь это без рассуждения. Такое послушание сопровождается, видимо, недооценкой значения святоотеческого чтения, которое помогает научиться истинному послушанию и разобраться в самом себе. Всегда легче говорить с человеком, который начитан в святых отцах, ему всегда можно привести пример, напомнить что-то, и он сам себя лучше понимает, лучше рассказывает о том, что с ним происходит. А слепая, фанатичная преданность часто сопровождается ослушанием. С одной стороны, мы чрезмерно превозносим духовника, с другой - пренебрегаем тем, чему он нас учит. Он нас интересует как бы сам по себе, а не потому, что он нами руководит; мы создаем своего рода кумир. Об этом Святитель Игнатий хорошо пишет в "Приношении современному монашеству". При таком отношении к наставнику возникает обратное явление: не духовник уже управляет своим духовным чадом, а чадо пытается духовником управлять, допустим, чрезвычайно заботится о его здоровье, советует, какой образ жизни ему нужно вести, или пытается повлиять на его жизнь.
При разумном же отношении человек обретает свою привязанность в силу доверия и благодарности, которые у него появляются именно из-за послушания; он, возможно, и возражает, но возражает добросовестно: не из упрямства, а из желания лучше понять. Иногда, может быть, следует откровенно говорить духовнику, что такой-то его совет оказался неуместным, неполезным, неподходящим. И духовник в своем руководстве сделает какую-то поправку.
На самом деле не тобой плохо руководят, а ты плохо, неразумно слушаешься.
Вопрос. Батюшка, как разобраться в ситуации, когда кто-либо принял совет духовника или старца и начинает его исполнять, но в себе чувствует какое-то время борьбу, так как тяготит помысел, что это явно не то. Не проявляются ли здесь упрямство или самомнение?
Ответ. Опять же нужно рассказать о своем смущении духовнику, и он рассудит, что это. Ты сам не определишь. Одно дело исполнять с рассуждением, а другое - самому рассуждать. Не сам наставляемый должен разобраться, а свои сомнения, свои неудачи рассказать духовнику, если, конечно, наставник у него более или менее рассудительный. Мы говорим именно о таком случае, а не о том, когда священник просто не имеет права называться духовником и руководить.
Вопрос. Когда меня укоряют, во мне вспыхивает возмущение. Как с этим бороться?
Ответ. Меня не очень волнует, что мои духовные чада (которые, я знаю, меня любят) в тот момент, когда я их укоряю или уничижаю, возмущаются, - лишь бы впоследствии они сделали правильный вывод. Когда отец наказывает своих детей, конечно, дети сердятся, но от этого отец не прекращает их любить и не меняет любовь на ненависть: он понимает, что ребенок есть ребенок и что в конечном счете эта порка пойдет ему на пользу. Нужно бороться с собой, смиряться, молиться, но едва ли получится у немощного человека, чтобы возмущение при укорении раз и навсегда ушло. А когда он смирится уже окончательно, тогда всякое уничижение не только от духовника, но и от постороннего человека будет пить, как воду во время жажды в жару. Только смиренный человек радуется всякому уничижению, насыщается им, а пока идет борьба, нужно бороться.
Вопрос. Когда я пишу помыслы, то сама себе даю оценку и добавляю, как нужно было бы поступить. Надо ли так делать или это от гордости и самомнения?
Ответ. Это не помешает, только при рассказе нужно прибавить, что у меня возникло такое-то мнение. Я здесь ничего не вижу плохого. Но если ты, рассказывая помысел и давая ему оценку, помысел исказила, тогда ты поступила неправильно; если же ты рассказала беспристрастно и дала беспристрастную оценку, тогда дело старицы определить, справедлива твоя оценка или нет; если она справедлива, тогда наставница должна ее одобрить, и ты научишься правильно относиться к тому или другому душевному или внешнему явлению.
Вопрос. Я никак не могу понять, как можно видеть в себе действие многих страстей и быть при этом радостной и беспечальной?
Ответ. Радость и беспечалие происходят не от того, что мы видим страсть и сознаем свои грехи, а от того, что мы видим, как в нас действует благодать, приходящая от покаяния. Когда мы плачем о своих грехах или по крайней мере сокрушаемся о них, тогда благодать Божия нас утешает - потому мы и радуемся. В этом парадокс духовной жизни: логически трудно объяснить, почему человек чем более удручает себя памятью о своих грехах, сокрушением о них, тем более бывает радостным. Логически это невозможно и непоследовательно, но в действительности происходит именно так. А как получалось у Сисоя Великого, который мертвых воскрешал, считать, что Бог его может не простить? Такой помысел тоже невозможно объяснить с точки зрения здравого смысла, но здесь действует другой - евангельский смысл. И человеку, который не испытал подобное на себе, это никогда не будет понятно.
Вопрос. Вы сегодня сказали, что есть среди нас те, кто хотел бы, оставив послушание, пойти и забиться в подушку. Я такая. Как вести себя, когда появляется подобное желание? Так трудно молиться, делать поклоны и читать в этом состоянии.
Ответ. Если это происходит от уныния, в таком случае нужно заставить себя делать то, что тебе положено в данный момент: молиться - молись, на послушании находиться - трудись. Но если тебе захочется спрятаться в подушку, чтобы внимательно, покаянно помолиться, то, наверное, с благословения старицы можно найти подходящие моменты и предаться такому чувству.
Вопрос. Когда я была в миру, то терпела обиды и с радостью уступала, а когда пришла в монастырь, чувствую, что уступаю с понуждением. Почему?
Ответ. Потому что в монастыре брань усиливается: в миру человек иногда смиряется даже из тщеславия, к тому же у него есть возможность уединиться, предаться самому себе, получить некоторую свободу и отдохнуть, а в монастыре человек утомляется и срывается. В миру легче терпеть неприятное, потому что там нет постоянного контроля, нет со стороны наставников сознательного руководства человеком, оно осуществляется от случая к случаю, а здесь контроль сознательный, постоянный и целенаправленный, поэтому и бывает трудно терпеть: человек находится под своего рода прессом или, как некоторые говорят, "подавляется их личность". Постоянный контроль, послушание, режим и все монастырские порядки с легкостью обнаруживают недостатки человека и его страсти, тогда как в миру они обнаруживаются лишь нечаянно.