А. Д. Рудоквас

Пока естественное сопротивление новациям враждебной, с точки зрения христианской морали, среды сдерживало реформаторский пыл христианской деятельной любви, активность императоров-христиан в этом направлении определялась стремлением лишь к тому уровню христианизации общественной жизни, который был conditio sine qua non для того, чтобы считать себя христианином, то есть реализовывались те минимальные требования, которые являлись базовыми для христианской доктрины.

Кроме прямого влияния, новая вера императора имела для него как для законодателя и косвенное значение. Он не был связан пиететом перед старой традицией, имеющей другое религиозно-мировоззренческое основание, и поэтому легко шел на интервенционистскую политику ломки этой традиции, иногда даже не задумываясь над тем, что его действия, определяемые уже иным, новым правопониманием, являются реформаторскими229.

Как нам представляется, в свете вышеизложенного, действия Константина не могут рассматриваться как некие мягкие полумеры, но вполне органичны для его времени и его понимания христианства. Именно таким образом дело обстоит и в сфере семейного права.

Первый христианский император не задумываясь посягает на святая святых римского права - власть домовладыки (patria potestas), хотя и до того тормозившую общественное развитие, но обходимую только с помощью половинчатых юридических уловок, и в основе своей неприкосновенную. Константин законом 318 года (Сth,15,1, CJ,IX,17,1) отменяет de facto старинное право отца распоряжаться жизнью детей (jus vitae ac necis), устанавливая равное наказание в виде poena cullei как за убийство отца сыном, так и наоборот (in parentis aut filii...affectionis).

Впрочем, de jure это право продолжает существовать, судя по тому, что в законе 323 года (CJ,VIII,48,10) упоминается о домовладыке, утратившем jus vitae in liberos necisque potestatem.

По закону 320 года (СJ,XII,31(30),1) Константин сокращает имущественные права домовладыки, приравнивая к peculium подвластного сына не только то, что он приобрел в качестве военной добычи или жалованья на военной службе, и что он мог завещать и распоряжаться им inter vivos еще со времен Октавиана Августа, но и то, что подвластный получил либо в дар от императора, либо накопил, находясь на дворцовой службе (не обязательно военной). Императорская власть начинает активно вмешиваться и в столь приватную сферу как утрата paterfamilias своей власти над детьми. Этому вопросу посвящена целая серия законодательных актов - законы 323 (CJ,VIII,48,10), 329 (CJ,IV, 43,2, CTh,V,10,1) и 331 (CTh,V,9,1) годов. По закону 323 года запрещается домовладыкам отнимать свободу (eripere libertatem) у тех подвластных, власть над которыми они некогда утратили. Очевидно, имеется в виду уничтожение права родителя отменить произведенную emancipatio под предлогом неблагодарности эманципированного ребенка230. По законам 329 года (CJ,IV,43,2 - ad provincialibus, CTh,V,10,1 - ad italis suis), вместо старинного права отдачи отцом подвластного сына на время в кабалу, посредством манципации его другому лицу, вводится правило, в соответствии с которым родитель может вернуть проданного ребенка не иначе, как предоставив взамен или его цену, или равноценного раба.

В противном случае проданный ребенок остается навечно в рабстве у покупателя. Закон 331 года, как кажется, конкретизирует постановление 329 года, говоря о случаях подкидывания детей. Он дозволяет подобравшему подкинутого ребенка придать ему по собственному желанию либо статус раба, либо собственного ребенка, таким образом устраняя юридически власть отца над этим ребенком. Эти меры были вызваны прежде всего практическими потребностями жизни, так как бедственное положение населения империи толкало отцов и к убийству детей, о необходимости предотвращения которого говорит закон 315 года (lex... parentum manus a parricido arceat - СTh,XI,27,1), и к их подкидыванию. Юридическая неопределенность положения подкидышей не способствовала тому, чтобы состоятельные люди их подбирали. Тем не менее, до Константина столь радикальное вмешательство в сферу отцовской власти было невозможно, так как представляло собой отрицание традиционных социальных основ римского общества231.

Сходными обстоятельствами вызваны и законы 315 и 322 годов (CTh,XI,27,1; XI,27,2), предписывающие государственным властям на местах оказание помощи нуждающимся из государственных запасов. Впрочем, мы уже отмечали, что помощь нуждающимся со стороны государства не была специфически христианским явлением232.

Наряду с институтом отцовской власти и отношениями с ним связанными, государственному вмешательству был подвергнут и институт брака.

Константин уделяет специальное внимание порядку изобличения и наказания женщины при адюльтере (CTh,IX,7.1-2). Он видит в нем одно из самых гнусных преступлений, о чем можно судить хотя бы потому, что по амнистии, проведенной им в 322 году, из тюрем предписывалось выпустить всех, кроме отравителей (veneficos), убийц (homicidas), и виновных в адюльтере (adulteros). Такое воззрение явно шло вразрез с либеральным взглядом на отношения полов, ставшим для Рима нормативным уже со времен поздней республики. Затрудняется, по закону 331 года (CTh,III,16,1), и свобода развода. Отныне женщина не может дать развод мужу на основании того, что он склонен к азартным играм, пьянству, или супружеской измене. Причинами развода могут быть только тяжкие преступления мужа - убийство, отравительство, осквернение могил. Аналогичным образом, муж может развестись с женой, только если она окажется сводницей, отравительницей, или нарушит супружескую верность. Развод в нарушение этого правила карается оставлением приданого другому супругу, и, кроме того, для женщины - высылкой на остров, для мужчины - запрещением повторного брака.

Нельзя однозначно согласиться с тем мнением, что более тяжелые наказания для женщин в этом случае являются простым проявлением двойного морального стандарта, при котором женщина ставится заведомо ниже мужчины. Скорее можно отметить, что именно данный закон, продиктованный христианскими представлениями о священности брака, стал ответом на результаты повышения социального статуса женщины в эпоху Константина. В начале текста этого закона император обращает внимание именно на вину в разводе женщин, поскольку браки расторгаются из-за "извращенных стремлений" (pravas cupiditates) последних. Под "извращенными стремлениями" понимается желание расстаться с увлекающимся женщинами, вином и азартными играми супругом. В чем же причина появления в этот период у римских матрон таких pravas cupiditates, которые, судя по их оценке законодателем, были немыслимы для них в предшествующий период?

За десять лет до появления постановления, ограничивающего свободу развода, в 321 году, вышел закон, по которому женщинам была дарована полная гражданская правоспособность (...ut ipsae in omnibus contractibus tale jus habebant, quale viros habere praescripsimus). То есть они могут не только владеть имуществом и приобретать его наравне с мужчинами, что им не возбранялось и ранее, но и отчуждать его233. Еще более важно, что эта мера сопровождается другой новацией - женщина становится полностью правоспособной с 18 лет, и до этого возраста она находится под опекой не как женщина, но просто как несовершеннолетняя (CTh,II,17,1, CJ,II,45(44),2).

В том же 321 году расширяются правомочия женщин в области наследственного права (CTh,II,19,1, CTh,V,1,1). Таким образом, при Константине социально-экономическое положение женщины фактически приравнивается к положению мужчины, что неизбежно должно было привести к практической реализации женщинами полученных возможностей. То, с чем раньше они были вынуждены мириться, теперь оказывается поводом для развода. Понятно, что и недовольство императора было направлено против женщин как основных виновников дальнейшего подрыва ценностей семьи в империи. Знаменательно, что уравнение в правах женщин с мужчинами по законам 321 года вполне согласуется с христианским воззрением на женщину, но немедленно вызвало практические неудобства234. Это может считаться одним из примеров правовой реформы, вызванной не потребностями жизни, а волей законодателя, определяемой христианским правосознанием.