Страница 42 из 170
что без согласия Совета матросы не имеют права нас лишать жизни. Когда караул сменила команда с «Гангута», Антонов ушел, и я больше никогда его не видала. Вернувшись на свой корабль, матросы с «Петропавловска» убили
всех своих офицеров...
Так провели мы пять суток. Как мы не сошли с ума, не знаю, но когда нас перевели в крепость, то я заметила, что стала седая. Нас выводили на полчаса на верхнюю палубу; там мы набирались воздуха; я садилась возле рубки, где так часто сидела с Государыней и где каждый уголок
был памятен мне. На этом же месте пять лет тому назад я
снимала Императрицу-Мать вместе с Государем и ее японскими собачками в день именин Государыни; какая чистота была тогда на яхте... а теперь! Под крики ораторов Центробалта сидели мы, ожидая нашей участи. «Ну что? Есть
известия из Петрограда?» — то и дело спрашивали мы, но
никто не ехал, никто ничего не знал. Кормили нас хорошо. Вылезали из наших нор к столу: нам приносили мясо, суп, много хлеба и чай. Новый ужас пережили мы на второй вечер, когда был митинг на площади около «Полярной
Звезды» по поводу нас. Толпа требовала самосуда, ворвались делегаты на яхту, обходили наши конуры и нашли, что мы слишком хорошо содержимся. Мыться не было
возможности среди матросов. Набрела на двух земляков
из нашего села Рождествена. Они жалели меня и говорили, что если бы знали, что это наша Анна Александровна, то как-нибудь похлопотали бы, но теперь ничего нельзя было
сделать. Раз вечером я нашла у себя в каюте безграмотно
написанное письмецо, которое сообщало, что нас поведут
в крепость или тюрьму и что пишущий жалеет меня.
Мысль о новом заключении была ужасна. Наконец, ЗО-го августа вечером пришли к нам Островский (начальник охраны), молодой человек лет 18-ти со злыми глазами
и нахальным выражением, а также несколько членов совета
и объявили, что все арестованные отправляются в тюрьму
в Свеаборгскую крепость, сопровождающие же их по собственному желанию могут быть свободны. Я кинулась к сестре, В Свеаборгской крепости
умоляя ее не оставлять меня, но она наотрез отказалась.
«Я принес Вам манифест — вы свободны», — объявил он
сестре, Решетникову и двум женщинам, сопровождавшим
доктора Бадмаева. Одна из них, странная, стриженая барышня с подведенными глазами, Эрика, называла себя гувернанткой маленькой Аиды. Островский, бритый, в шведской куртке и фуражке защитного цвета, нагло насмехался:
«Конечно, я понимаю, ходить за больными, — говорил
он, — но не за такой женщиной, как Вырубова». Вокруг
поднялся наглый хохот. «Да кроме того, их, вероятно, скоро
убьют...». Но стриженая барышня, оставляя маленькую
Аиду, объявила: «Я еду с доктором Бадмаевым». Потом, подойдя ко мне, она шепнула: «Хотя я вас не знаю, я буду
за вами ходить». Нас торопили. Я передала сестре несколько золотых вещей и просила ее передать последний привет
родителям. Спустились по скользкому трапу и помчались
в большой моторной лодке в неизвестность...
XIX
КРЕПОСТЬ СВЕАБОРГ расположена на нескольких
маленьких островах в заливе, недалеко от Гельсингфорса. Залив этот зимой совсем замерзает, летом же острова
эти покрыты зеленью и служат местом прогулки для обывателей Гельсингфорса.
Минут через 20 мы причалили к острову, где находится крепость, и пошли пешком в гору. Налево, на фоне
темного неба, окруженный зеленью, высился белый собор, направо за гауптвахтой — одноэтажное каменное здание, куда нас повели. Принял нас какой-то молоденький офицер, окружили грязные солдаты — повели по узкому вонючему коридорчику, по обе стороны которого были двери
в крошечные, грязные камеры. Меня и Эрику втолкнули
в одну из них и заперли.
Двое нар, деревянный столик, высокое окно с решеткой и непролазная грязь повсюду. Эрика и я улеглись
на доски, свернув пальто под голову. Утром проснулись
182 А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
от невыносимой боли в спине, затекла голова, и мы чихали
от пыли, которой наглотались за ночь. Но Эрика смеялась, уверяя, что все будет хорошо. Нельзя себе вообразить уборную, куда мы ходили в сопровождении часового:
для караула и заключенных была одна и та же уборная.
Пищу нам приносили из офицерского собрания: все было
вкусно. Платили за обед и ужин по 10 рублей в день. Бедный Глинка-Янчевский уверял, что он никогда так хорошо
не ел, как в крепости. Еду приносил нам сторож Степан;
на вид он был неимоверно грязный, носил полотенце вокруг
шеи и этим полотенцем вытирал тарелки. Он вымыл нашу
ужасную камеру. Мы влезли на стол и увидели из окна
двор; напротив была какая-то постройка; рабочие, финны
и финки, проходили по дворику. Из форточки, которую
мы ухитрились открыть, дул прохладный морской ветерок.
Напротив нас была камера Мануйлова — через форточку в дверях мы увидели его. Он стал нам показывать три
пальца и написал: «Три дня». «Нет, не три дня, наверно, мы просидим здесь месяц», — сказала я и написала крупным
шрифтом: «Месяц». Столько времени мы и просидели здесь.
Большой опасности мы подвергались при смене караула, пока не назначили комиссара наблюдать за солдатами. По ночам они напивались пьяными и галдели так, что
никто из нас не мог спать. Узкий коридорчик выходил
прямо в караульное помещение; приходило их человек
20 или 30. Играли в карты, пили, курили, спали, но больше всего спорили между собой. Караульным начальником
был офицер, а также его помощник. Эти юные офицеры
боялись солдат больше нас, так как солдаты грозили покончить с ними самосудом. Один из них, посмелей, раза
два спас нам жизнь, уговорив солдат, когда они решили
с нами покончить. В конце заключения мы по вечерам
ходили к ним в дежурную комнату пить чай. В комнате
этой стояли два зеленых кожаных дивана. С этих диванов, после десяти дней заключения, вынули сидения, принесли
Эрике и мне и положили на нары. Но эти сидения оказались
неудобные, скользкие и покатые. Когда мы засыпали, они
Бадмаев. Глинка-Янческий 183
из-под нас выскальзывали. Позже эти сидения заменили
матрацами, набитыми морской травой. .
Нас не запирали, так как замки от камер были потеряны. На воздух нас выводили по полчаса и позволяли гулять по гауптвахте. Прогулки эти, в сущности, были опасные, так как мимо гауптвахты проходила проезжая дорога;
солдаты артиллеристы и из крепостного гарнизона проходили мимо, идя на пароход или с парохода. Собиралась
толпа любопытных, так что нас стали выводить рано утром.
Особенное внимание привлекал доктор Бадмаев в его белой
чесучовой рубахе, белой шляпе и белых, нитяных перчатках;
главное же — он всегда заговаривал с толпой. Смотрели
на нас как на зверей в клетке, но после надоело, и редко
кто останавливался.
Эрика все просилась к доктору Бадмаеву, и ее стали
пускать к нему на целый день. Он диктовал ей разные врачебные сочинения и романы. По вечерам он надевал бледно-голубой халат, сидел в полутьме, так как лампу ставил
на пол и жег какие-то ароматные травы. Солдаты насмехались над ним из-за его нежного отношения к Эрике, но
в конце нашего заключения к нему целый день приходили
лечиться матросы и говорили, что если других отпустят, то
товарища Бадмаева они не отпустят, так как он им очень
помогает. Меня же Бадмаев не любил, так как я отказалась
принимать его порошки и пользоваться массажем, хотя он
уверял, что я буду ходить без костылей.
Но зато к бедному Глинке-Янческому все, начиная
со сторожа Степана, относились с полным презрением, так
как у него совсем не было денег. Нельзя себе вообразить, какими рисунками были вымазаны стены его камеры; голые женщины и т.д. в натуральную.величину. Солдаты
вначале даже не позволяли к нему входить, пока не смыли
часть рисунков. Бедный старичок все время спал на голых
Досках, покрываясь старым пальто. Когда вечером всем
Давали лампы, его обносили. Я приносила ему молоко и
читала вслух газеты; чая у него не было, и каждый вечер он
приходил со стаканом кипятка, прося уделить ему немного
1184 А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
чая. Каждый день он обращался к нам с одним и тем же
вопросом: «Ну что, сегодня мы уезжаем?». «Нет», — отвечали ему, и старичок побредет к себе в камеру с ужасными
рисунками и смирно сидит весь день. Мы часто шутили, говоря, что если нас освободят, то его, наверное, забудут