Страница 41 из 170
американца Crozier-Jong и Mss. Dorr. Зять мой получил
письмо от своей сестры, что она приезжает и не хочет быть
со мной под одной крышей, и я переехала снова к дяде.
24-го августа вечером, как только я легла спать, в 11
ча-сов явился от Керенского комиссар с двумя «адъютантами», потребовав, чтобы я встала и прочла бумагу. Я накинула халат и вышла к ним. Встретила трех господ, по виду
Г76 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
евреев; они сказали, чтЬ я, как контрреволюционерка, высылаюсь в 24 часа за границу. Я совладала с собой, хотя
рука дрожала, когда подписывала бумагу; они иронически
следили за мной. Я обратилась к ним с просьбой отложить
отъезд на 24 часа, так как фактически не могла в этот срок
собраться: у меня не было ни денег, ни разрешения взять
кого-нибудь с собой. Ко мне, как опасной контрреволюционерке, приставили милиционеров. Заведующий моим
лазаретом Решетников и сестра милосердия Веселова вызвались ехать со мной. 25-го появилось сообщение во всех
газетах, что меня высылают за границу; указан был день и
час. Близкие мои волновались, говоря, что это провокация.
Последнюю ночь мои родители провели со мной, из нас
никто не спал. Утро 26-го было холодное и дождливое, на душе невыразимо тяжело. На станцию поехали в двух
автомобилях, причем милиционеры предупредили ехать полным ходом, так как по дороге могли быть неприятности.
Мы приехали первыми на вокзал, в зале 1-го класса ожидали
спутников. Дорогим родителям разрешили проводить меня
до Терриок. Вагон наш был первый от паровоза. В 7 часов
утра поезд тронулся — я залилась слезами. Дядя в шутку
называл меня эмигранткой. Несмотря на все мученья, которым я подвергалась за последние месяцы, «эмигрантка»
убивалась при мысли уезжать с Родины. Казалось бы, все
готова терпеть, лишь бы остаться в России. Наша компания контрреволюционеров состояла из следующих лиц: старика редактора Глинки-Янчевского, доктора Бадмаева —
пресмешного божка в белом балахоне с двумя дамами и
маленькой девочкой с черными киргизскими глазками, Манусевича-Мануйлова и офицера с георгиевской ленточкой
в петлице и в нарядном пальто, некоего Эльвенгрена.
Странная была наша компания «контр-революционеров», не знавшая друг друга. Стража стояла у двери; ехал с нами
тот же комиссар-еврей, который приехал ко мне ночью
с бумагой от Керенского. Почему-то теперь он был любезней. В Белоострове публика заметила фигуру доктора Бадмаева в белом балахоне и начала собираться и посмеиваться.
Высылка за границу и второй арест . —
Узнали, что это вагон контр-революционеров; кто-то назвал мою фамилию, стали искать меня. Собралась огромная толпа, свистели и кричали. Бадмаев ничего не нашел
умнее, как показать им кулак; началась перебранка - схватили камни с намерением бросить в окна. Не знаю, чем
бы все это кончилось, если бы поезд не тронулся. Я стояла
в коридорчике с дорогими родителями ни живая, ни мертвая. В Терриоках — раздирающее душу прощанье, и поезд
помчался дальше.
Но случилось еще худшее. Подъезжая к Рихимякки, я увидела на платформе толпу в несколько тысяч солдат;
все они, видимо, ждали нашего поезда и с дикими криками окружили наш вагон. В одну минуту они отцепили его
от паровоза и ворвались, требуя, чтобы нас отдали на растерзание. «Давайте нам Великих Князей. Давайте генерала
Гурко...». Их ввалилось полный вагон. Я думала, что все
кончено, сидела, держа за руку сестру милосердия. «Да
вот он, генерал Гурко», — кричали они, вбежав ко мне.
Напрасно уверяла сестра, что я больная женщина, — они
не верили, требовали, чтобы меня раздели, уверяя, что я —
переодетый Гурко. Вероятно, мы бы все были растерзаны
на месте, если бы не два матроса-делегата из Гельсингфорса, приехавшие на автомобиле: они влетели в вагон, вытолкали
половину солдат, а один из них — высокий, худой, с бледным, добрым лицом (Антонов) —. обратился с громовой
речью к тысячной толпе, убеждая успокоиться и не учинять
самосуда, так как это позор. Он сумел на них подействовать, так что солдаты немного поутихли и позволили прицепить вагон к паровозу для дальнейшего следования в Гельсингфорс. Антонов сказал мне, что он социалист, член
Гельсингфорсского совета и что их комитет получил телеграмму из Петрограда — они предполагали, что от Керенского — о нашей высылке и приказание нас захватить;
рассказал, как они мчались в автомобиле, надеясь захватить
также Великих Князей и генерала Гурко, что мы, в сущности, представляем для них малую добычу и что они нас задержат до тех пор, пока не получат разъяснения Правительства
178 А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
о причине высылки контр-революционеров за границу. Он
сел около меня и, видя, что я плачу от нервного потрясения, только что пережитого страха, ласково успокаивал
меня, уверяя, что никто меня не обидит и, выяснив дело, отпустят. Мне же лично дело это не представлялось настолько простым: казалось, что все это было подстроено, чтобы толпа разорвала нас. Вероятно, и с генералом Гурко
также бы разделались, но он был умнее и уехал в Архангельск к англичанам.
К ночи мы подъехали к Гельсингфорсу. Всех остальных спутников Антонов отправил под конвоем, мне же и
сестре он сказал, что проведет нас в лазарет, находившийся на станции. От слабости и волнения я не могла держаться на ногах — санитары на носилках понесли меня
на пятый этаж. По всей дороге стояла толпа больных и
раненых матросов и солдат в полосатых синих халатах. Особенных замечаний не слыхала; кто-то даже сказал: бедняжка... Сестра финка, очень милая, уложила меня в постель, дала лекарство, но нам недолго пришлось остаться в покое. Через полчаса поднялась суматоха, пришел караул
с «Петропавловска», матросы, похожие на разбойников, со штыками на винтовках, какие-то делегаты из комитета, требуя, чтобы меня перевезли на «Полярную Звезду» к остальным заключенным. Антонов с ними сердито спорил, доказывал, но ему пришлось сдаться. Он с бледным, взволнованным лицом прибежал мне объяснить положение дела
и торопил скорее одеться.
Испуганная и слабая, я спустилась вниз на костылях
среди возбужденной толпы матросов. Антонов шел возле
меня, все время их уговаривая. Самое же страшное было, когда мы вышли на площадь перед вокзалом. Тысяч шестнадцать народу — и надо было среди них дойти до автомобиля. Ужасно слышать безумные крики людей, требующих
вашей крови... Но Господь чудом спас меня. Я же была
уверена, что меня растерзают, и чувствовала себя, как заяц, загнанный собаками... Антонов вел меня под руку, призывая их к спокойствию, умоляя, уговаривая... Все это было
Под арестом на яхте «Полярная Звезда» \ 79
делом нескольких минут, но никогда в жизни их не забуду.
Антонов бережно посадил меня и сестру в автомобиль, и
мы начали медленно двигаться сквозь неистовствовавшую
толпу. «Царская наперсница, дочь Романовых. Пусть идет
пешком по камням...», — кричали обезумевшие голоса. Но
Антонов, стоя в моторе, жестикулировал, кричал, заставляя их расступиться и давать дорогу...
Наконец вырвались и покатились куда-то по городу.
На набережной остановились, пришлось лезть по плоту, доскам и, наконец, по отвесному трапу. Антонов почти
нес меня на руках. Мы очутились на яхте «Полярная Звезда», с которой связано у меня столько дорогих воспоминаний о плаваниях — по этим же водам с Их Величествами...
Яхта перешла, как и все достояние Государя, в руки Временного Правительства. Теперь же на ней заседал «Центробалт». Нельзя было узнать в заплеванной, загаженной и
накуренной каюте чудную столовую Их Величеств. За теми
же столами сидело человек сто «правителей» — грязных, озверелых матросов. Происходило заседание, на котором
решались вопросы и судьба разоренного флота и бедной
России.
Пять суток, которые я провела под арестом на яхте, я
целый день слышала, как происходили эти заседания и говорились «умные» речи. Мне казалось, что сижу в доме
сумасшедших... Нас поместили в трюм. Все было переполнено паразитами; день и ночь горела электрическая лампочка, так как все это помещение было под водой. Никогда
не забуду первой ночи. У наших дверей поставили караул
с «Петропавловска», те же матросы с лезвиями на винтовках, и всю ночь разговор между ними шел о том, каким
образом с нами покончить, как меня перерезать вдоль и
поперек, чтобы потом выбросить через люк, и с кого начать — с женщин или со стариков. Всю ночь не спал и наш
новый друг Антонов; сидел у стола, разговаривая то с тем, то с другим; когда караул гнал его спать, он отказывался, говоря, что исполняет при нас обязанности комиссара и
не имеет права спать. Он напоминал постоянно матросам, 180 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ