Страница 43 из 170
в крепости.
Если Гельсингфорсский совет не сразу нас уничтожил, то, думаю, из-за того, что мы числились арестованными
Керенского, которого они ненавидели. Офицеры приносили мне поклоны и выражали много сочувствия от себя и
от разных лиц. Особенно же хорошо относился к нам некий
матрос-комиссар К. Назначили его к нам после того, как
раз, проснувшись ночью, Эрика и я увидели у нас в камере
несколько пьяных солдат из караула, пришедших с самыми
худыми намерениями. Мы стали кричать о помощи; вбежали другие солдаты, которые спасли нас. Тогда я обратилась к одному из членов Центробалта, некому матросу
Попову, которого называли министром юстиции, так как
он заведовал арестованными, с просьбой назначить когонибудь из матросов комиссаром при нас на случай опасности
от караула. Назначили матроса К.; худой, бритый, с кудрявыми волосами, он был очень сердечный человек. Водил меня три раза в собор к обедне в будний день: народу
ни души; два солдата у выручки ласково встречали. Водил
он меня гулять в маленький садик, принадлежавший какому-то казенному зданию. У окна стоял офицер: он сразу
выпрыгнул в сад, поцеловал мне руку и нарвал мне последние осенние цветы. Матрос К. помнил меня по плаванью
с Их Величествами, когда он служил в охране.
Газеты были полны решениями полковых и судовых
комитетов, и все приговаривали меня к смертной казни.
Караул приходил от шести рот поочередно. Вначале настроение было очень возбужденное. Когда же поговорят, то смягчались, но при смене, как я уже писала, до самого
конца были такие, которые хотели покончить с нами самосудом. Но не было того одиночества, как в Петропавловской крепости. Хотя иногда все же было трудно успокаивать
Солдаты-друзья 185
всех моих спутников, которые нервничали, и все приходили
ко мне за успокоением и уверяли меня, что если бы не я, то никому не сдобровать.
Раз как-то пришла самая буйная шестая рота и во главе ее ужасный рыжий солдат. Слышала, как он сказал, что
в эту ночь со всеми покончат. Как мы дрожали, когда он
с винтовкой пришел и сел к нам на нары и стал нагло
браниться. Эрика и я угостили его папиросами; он стал
разговаривать, а в конце заключения стал первым моим
защитником. Очевидцы офицеры рассказывали, как мимо
гауптвахты проходили два артиллериста и кричали: «Не зевай, Анна Вырубова одна гуляет по дворику, еще сбежит!».
«Анна Вырубова сбежит! — ответил он. — Я вас самих
за Анну Вырубову заколю, если вы сейчас не уйдете!». Еще
случай: гуляя по Дворику, я срывала все убогие цветочки, которые росли между камнями. И вот однажды, во время
прогулки по гауптвахте, подходит ко мне высокий солдатартиллерист с большим белым свертком. «Вот вам цветы, —
сказал он, — я видел, как вы все собираете, — ездил в город
и вам привез!». Так и ушел. Солдаты вокруг только ахнули. Развернула — розы, марок на 50...
С нами сидело восемь солдат, арестованных за кражи, убийства и т.д. «Наши товарищи по несчастью», — называли
они себя. Огромный рябой Калинин всегда ворчал и спал;
Цыганков, который жаловался на нас караулу, из-за чего
мы могли поплатиться жизнью, и другие. Позже я им читала
вслух, и мы покупали им папиросы.
О судьбе же нашей никто ничего не знал. Через неделю после заключения приехал Шейман, председатель областного комитета, со своей свитой матросов и солдат и
сказал, что на другой день постарается вывезти нас миноносцем в Кронштадт, приказал нам быть готовыми к 9 часам вечера. Но он не приехал и дал знать, что из-за настроения толпы вывезти нас невозможно. Говорили, что
пришла телеграмма в Гельсингфорс от Керенского и от Чхеидзе с требованием о нашем освобождении, но приказания Керенского на собраниях в полках и на судах решили
186 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
не исполнять. Матросы и солдаты рассказывали, что они
ненавидят Временное Правительство; имя Керенского они
не могли равнодушно слышать. От Временного Правительства и из Центрального Совета приезжал к нам некий Каплан, который на словах выражал нам сочувствие, но находил положение наше безвыходным. Н. Соколов (автор
приказа № 1), очень сердечный, понял весь ужас нашего
положения, обратился к караулу с речью как их «старший
товарищ», прося не учинять безобразий, но они продолжали
играть в карты, курили, а после над ним смеялись. Приезжал также Иоффе, уверяя, что принимает все меры.
Приходили к нам посетители, и через две недели Островский возвестил нам, что мы более не считаемся арестованными, а лишь задержанными. Гулять разрешали два раза
в день по одному часу. Когда я сидела на дворике, часто
приходили рабочие-женщины разговаривать со мной. Они
приносили мне цветы, конфеты и молоко, успокаивали, говоря, что в их газетах пишут, что меня скоро выпустят.
Старший рабочий был москвич. В конце моего заключения
он умолил меня придти в его домик недалеко от нас. Комиссар разрешил. Я пила у них чай, причем ни он, ни жена
его при мне не садились. Угощали меня чаем и пряниками.
Странно было видеть столько добра среди окружающих.
Когда Эльвенгрена перевели в лазарет, Эрика и я перешли в его камеру; солдаты помогли нам вымыть стены
с ужасными рисунками. Вскоре меня посетила моя дорогая
мама. Всего она была у меня три раза: 8, 16 и 20 сентября.
Свиданье разрешили на весь день, так что она сидела со мной
с 12 часов до 7 часов вечера. Заказывали для нее лишний
обед. Она рассказывала, что только на третий день узнали
о постигшем меня бедствии, сейчас же поехали в Гельсингфорс, но генерал-губернатор Стахович уговорил их уехать
обратно. Родители передали ему деньги, которые Стахович
передал для меня члену Исполнительного Комитета, но
последний с этими деньгами скрылся. Я услыхала от матери, что, слава Богу, доктор Манухин вернулся и тоже хлопочет за меня. Узнала также о Корниловской истории, Эмиссары 187
которая немного отвлекла от нас внимание матросских масс:
они ненавидели всех: и Корнилова, и Керенского, не доверяли Чхеидзе, а рассказывали о выдающихся качествах
Ленина и что он теперь скрывается в Петрограде.
Как-то приезжал из Кронштадта курчавый матрос, делегат-большевик. Матрос Попов привел его ко мне. Он
расспрашивал о Царской семье и моем заключении, а уходя, сказал: «Ну, мы вас совсем иной представляли!». Ужасно
было то, что всякий мог войти к нам помимо караула. Вскоре после пришли человек 10 матросов-большевиков, и
насколько первый был учтивый, настолько эти ввалились
с громкими криками: «Показать нам Вырубову!». Я вся похолодела. «Лучше выходить», — сказал мне кто-то. Я открыла дверь камеры, и они все сразу окружили меня. Все
были очень возбуждены, я же была спокойна. Стали расспрашивать, и чем больше говорили, тем более становились приветливее. «Так вот вы какая», — говорили они, уходя, протянули руки, желали скорее освободиться, говоря, что в подобной обстановке легко заболеть.
Но я не болела. Иногда даже после ужина позволяли
выходить подышать воздухом: звездное небо, белый, величественный собор через дорогу как бы охранял нас от зла;
сколько я молилась, глядя на него! Становилось рано темно, было сыро и холодно, и мы грелись у печей в коридоре, читали солдатам вслух рассказы Чехова; приходили и солдаты из караула слушать. Вокруг гауптвахты росли огромные деревья рябины: солдаты влезали на них и приносили
рябину, которую мы поджаривали на огне за неимением
других лакомств. Кроме матроса К. у нас было еще два
комиссара: первый — маленький толстый солдат-артиллерист; он неохотно дежурил, так как- был против нашего
заключения; он тоже водил меня в церковь и гулять, но
не хотел назвать своей фамилии; второй — солдат Дукальский, огромный, энергичный, много говорил, жестикулировал и решал мировые вопросы; впоследствии он стал
помощником Шеймана. Его боялись. Он несколько раз
спасал нас от караула, произнося им речи.
№ А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
В Петрограде был какой-то «Съезд Советов», и ожидалась перемена правительства. В случае ухода Керенского матросы решили нас отпустить. 27-го сентября Шейман вернулся из Петрограда, зашел к нам и, придя в мою