Страница 4 из 157
При этом чудном даре былая жизнь в его преподавании вставала перед нами в целом ряде полных смысла и живых картин, и слово его потому выслушивалось зачастую прямо с затаенным дыханием, как будто ария любимого певца». Но столь блестящим образом раскрывался Болотов только в своих лекциях, научных диспутах и собеседованиях, блюдя в остальных проявлениях жизни аскетическую сдержанность и подлинно иноческое смирение. Его коллега М. Орлов передает, что как-то Василий Васильевич вскользь бросил фразу: «Bene vixit, qui bene latuit. Говоря по-русски, этим он хотел сказать: хорошо жил тот, кто хорошо был в жизни скрыт Одному Богу известно, сколько есть, или сколько может быть на земле людей, которые неуклонно, в течение всей своей жизни, путем упорного труда, стремятся к достижению какого-либо высокого идеала — и между тем их труды и имена знает только Господь». Труды и имя Болотова Господь открыл, но сам он отнюдь не стремился к этому, подвизаясь лишь для многой мзды на небесах.
Самой большой отрадой и утешением в петербургский период жизни Василия Васильевича были поездки в родную деревню на летние вакации. Духовная связь его с любимой «маменькой» никогда не прерывалась. Об этом хорошо пишет М. Рубцов: «Если позволить себе некоторую гиперболу, то можно сказать, что он почти ни на минуту не забывал этого дорогого для него существа — и той „дорогой точки на земном шаре“, где она жила. Письма ей писал почти ежемесячно... и письма эти исполнены горячей любви к своей родительнице и сердечной заботливости обо всем, касающемся ее нужд. Он рассказывает в них о всевозможных своих делах и своих знакомых, дает советы и указания, просит не скучать в разлуке с ним, посылает ей, а через нее и другим лицам разные гостинцы, а в последнее время исполнен особой заботливости о ней по случаю ее болезни». Можно представить, сколь великая радость наполняла обоих, когда они, наконец, встречались... Ветхий домик в Кравотыне тогда озарялся теплым светом взаимной любви матери и сына. Василий Васильевич помогал матери в домашних хлопотах, совершал большие прогулки, по утрам ходил купаться на Селигер. По словам его близкого друга, «с милой, дорогой маменькой Василий Васильевич бывал за каждым богослужением, в воскресные и праздничные дни, в своем сельском храме.
Василий Васильевич не любил петь, и в церкви стоял или в алтаре, или на левом клиросе, когда не было певчих, или в отдаленном углу храма». В августе, перед отъездом Болотова в Петербург, они ходили на поклонение мощам великого Угодника Божия в Нилову пустынь. «Несмотря на продолжительность богослужения, Василий Васильевич выстаивал всю Литургию и выслушивал молебен преп. Нилу, после чего заходил, бывши студентом и профессором Академии, к настоятелю о. архимандриту Арсению для получения благословения и для беседы. Духовная жизнь архим. Арсения не могла не влиять на душу Василия Васильевича, знавшего его с детства и получавшего от него благословение при каждой встрече. Беседа Василия Васильевича с о. архимандритом затягивалась с 1-2 час. по полудни до вечера, и радушный хозяин, упоенный сладостными речами редкого, дорогого гостя и незаменимого собеседника, когда он был уже профессором, приказывал отвозить его обратно в коляске или карете до Кравотыни». Неброская и подлинная церковность личности Болотова в этих воспоминаниях близкого ему человека выступает с предельной четкостью.
В последние два года жизни во внутреннем духовном мире Болотова происходит серьезный перелом (отразившийся и на внешних привычках), который тонко уловил кравотынский священник. Как вспоминает этот батюшка, раньше Болотов в гости ни к кому не ходил, всех приглашая к себе. А летом 1898 г. он стал «часто и без всякого зова» заходить к священнику и просиживать там достаточно долго.
Предвидя близкую смерть матери и предчувствуя свою собственную, взгляд его на мирские дела и людей расширился, одухотворился и невольно преобразился». Предчувствие В. В. Болотова не обмануло его: 27 мая 1899 г. скончалась его «маменька», а спустя всего 10 с половиной месяцев почил в Бозе и он сам. Если судить с точки зрения земных реалий, то смерть Василия Васильевича производит несколько странное впечатление. Безусловно, непомерные труды подорвали его от природы сильный организм, и он пажил разные телесные недуги: болезнь ноги (от привычки, работая, класть ногу на ногу и держать на левой ноге множество книг, весом до 6 кг), хронический нефрит и пр. Однако примечательно, что обследование, проведенное видным петербургским врачом профессором Сиротининым меньше чем за год до смерти В. В. Болотова, дало утешительные результаты (по словам самого Болотова, профессор «моей болезни очень серьезною не считает»). Поэтому возникает мысль, что причины отшествия в иной мир Василия Васильевича лежат в сфере духовной. Можно даже предположить, что со смертью матери прервалась та основная нить, которая привязывала Болотова к бренному быI и к) сему. Словно любимая «маменька» позвала к себе «сынушку», чтоьы вместе с ним вкусить блаженное упокоение в «месте злачне», в лоне Авраамовом...
Умер Василий Васильевич Великим Постом, пятого апреля 1900 г., перед смертью несколько раз причастившись Святых Таин. За три часа до кончины произнес: «Как прекрасны предсмертные минуты!», а затем: «Умираю!». Последними словами, которые еще разобрали окружающие, были: «Иду ко кресту», «Христос идет», «Бог идет». С земными тяготами и заботами великий ученый и подвижник расстался навсегда...
2. Василий Васильевич Болотов — православный ученый
В. В. Болотова иногда сравнивали с его современником Адольфом Гарнаком (род. 1851). Так, И. Бродович в отзыве на первый том «Лекций по истории древней Церкви» писал: «Это был наш родной, русский Гарнак, обладавший изумительной ученой эрудицией и феноменальными умственными дарованиями»[5]. В определенной степени такое сравнение обосновано: оба ученых, действительно, обладали феноменальной эрудицией, выдающимися лингвистическими способностями и редким даром удивительной трудоспособности. И все же Василий Васильевич был «русским Болотовым», а не «русским Гарнаком», ибо, несмотря на определенное сходство, между двумя учеными имеются существенные различия. Во-первых, А. фон Гарнак, переживший В. В. Болотова более чем на четверть века (ум. 1930), безусловно превосходит нашего церковного историка объемом и количеством своих научных трудов. Стоит только вспомнить о его таких монументальных трудах, как «Учебник истории догматов», «Миссия и распространение христианства в первые три века», «История христианской литературы до Евсевия», «Хронология христианской литературы до Евсевия» и др., а также о многочисленных монографиях и статьях, затрагивающих различные сферы истории Церкви и древнехристианской письменности, чтобы ясно понять это. Безусловно, если бы Господь продлил Василию Васильевичу дни земной жизни, то талант его расцвел бы пышным цветом, но Господь не продлил...
Во-вторых (и в главных), А. фон Гарнак был наследником уже вполне устоявшейся многовековой традиции как немецкой, так и вообще европейской церковно-исторической науки[6]. Возникнув в XVI в. как оружие в борьбе между протестантами и католиками, эта наука, начиная с «Магдебургских центурий» Матфея Фляция и «Церковных анналов» Цезаря Барония, прошла долгий путь развития. Особенно мощным было развитие немецкой протестантской науки: уже в 1650 г. открывается первая кафедра церковной истории в Гельмштедтском университете, а за ней возникают аналогичные кафедры и в других немецких протестантских университетах (в католических университетах Австрии они появляются спустя век). Поэтому неудивительно, что в XVIII в. появляется такая крупная фигура, как И. JI. Мосхейм (ум. 1755), которого иногда называют «отцом протестантской церковной истории»; немногим уступает ему и католический ученый М. Данненмайер, написавший четырехтомное «Руководство по церковной истории». Первая половина XIX в. знаменуется деятельностью таких выдающихся ученых, подвизающихся на поприще церковной истории, как Август Неандер (1789—1850) и Фердинанд Христиан Баур (1792—1860). Благодаря им, в первую очередь, и создалась в Германии та устойчивая традиция церковно-исторической науки, наследником и продолжателем которой стал А. фон Гарнак.