Страница 5 из 157
Совсем иначе дело обстояло в России. Здесь только в начале XIX в., преимущественно благодаря стараниям московского митрополита Платона, курс церковной истории вводится в программу духовных школ. Первый учебник на русском языке, называющийся «Начертание церковной истории от библейских времен до XIX в.» и написанный Иннокентием Смирновым, выходит в 1817 г. Но созданный на основе уже устаревших протестантских трудов Шпангейма и Вейсманна, он мог претендовать лишь на самое поверхностное ознакомление учащихся с главными фактами истории Церкви. Несколько меняется дело с 60-х годов XIX в., когда преподавание истории Церкви вводится на историко-филологических факультетах университетов (с 1863 г.), а по новому уставу Духовных Академий (1869 г.) расширяется круг церковио-исторических дисциплин, читаемых в них. Поэтому к концу XIX — началу XX в. на горизонте русской церковно-исторической науки появляются несколько значительных фигур[7].
Из них нельзя не отметить протоиерея Александра Михайловича Иванцова-Платонова (t 1894), профессора кафедры церковной истории в Московском университете, чьи работы (например, «Ереси и расколы трех первых веков христианства») не потеряли и ныне своего значения; его преемника по кафедре Алексея Петровича Лебедева (t 1908), объявшего в своих многочисленных трудах почти все области общей церковной истории[8] профессора Казанской Духовной Академии Федора Афанасьевича Курганова (t 1920), знаменитого своими выдающимися трудами по истории византийской церкви; профессора Московской Духовной Академии Анатолия Алексеевича Спасского (| 1916), посвятившего себя изучению догматических движений в эпоху вселенских соборов; наконец, учителя В. В. Болотова — Ивана Егоровича Троицкого (| 1901), книга которого «Изложение веры церкви армянской» и работа по истории арсенитского раскола не превзойдены еще и в нынешнее время. Наряду с изучением общей церковной истории развивались и смежные дисциплины, такие, как, например, патрология (начатая знаменитым трудом архиепископа Филарета Гумилевского «Историческое учение об отцах Церкви» и продолженная работами К. И. Скворцова, Д. В. Гусева и др.) и византология (имена В. Г Васильевского, Ю. А. Кулаков-ского, Ф. И. Успенского, А. А. Васильева и т. д.).
Поэтому вряд ли можно полностью согласиться со словами известного философа Владимира Соловьева, который в некрологе В. В. Болотова[9]
Во вторых, Василий Васильевич был глубоким богословом, разбирающимся в многочисленных тонкостях догматических вопросов. Этого, безусловно, требовал и сам предмет его занятий. Как указывает А. И. Бриллиантов, «к церковному историку по самому существу разрабатываемого им предмета предъявляются требования в известном смысле высшие, нежели какие могут быть предъявлены по отношению к историку гражданскому. Если для последнего не должно быть чуждо вообще ничто человеческое — humanum, то для первого не должно быть чуждо также и божественное — divinum, насколько оно проявилось в положительном откровении и усвоено мыслью и жизнью человечества за все время исторического существования Церкви христианской. Другими словами, церковный историк не может излагать историю Церкви, не будучи в то же время богословом. Основательное знание христианской догмы для него безусловно обязательно потому, что история догмы есть важнейшая часть истории Церкви. Если он не будет богословом, он будет стоять ниже своего предмета и будет блуждать, так сказать, по периферии церковной жизни, не касаясь ее центра». Способности В. В. Болотова как богослова ярко проявились уже в его магистерской диссертации «Учение Оригена о Святой Троице» (изданной, кстати сказать, тиражом всего 50 экземпляров). Выбор личности этого александрийского мыслителя не был случайным.
Сам Василий Васильевич в одном из своих писем высказывается на сей счет так. «Кто такой Ориген, Вы этого узнать не имели случая; постараюсь выразиться потуманнее. Это — звезда первой величины в ряду кагехе-тов (профессоров богословия) александрийского огласительного училища (в 1/2 II века первой христианской академии) и едва ли не самое славное имя в христианском мире его времени, — человек, труды которого составляют эпоху в истории богословской мысли, — „алмазный и „медный изнутри , как его называли, 70-ти летний исповедник и, может быть, лишь по утонченной расчетливости мучителей не мученик за Христа († 254). Его высоко ценил св. Афанасий Великий; „три великие каппадокийца“ (святые Василий Великий, Григорий огослов и Григорий Нисский) были горячими почитателями и — в сущности — учениками Оригена. Но и ариане приписывали себе честь быть его последователями, а св. Епифаний Кипрский считал его источником всех ересей IV в.; и волнение, поднятое из-за Оригена, в конце концов превратилось в бурю, кончившуюся ссылкой св. Иоанна Златоуста чуть ли не на наш Кавказ. Прошло два с половиной века, и Константинопольский собор 543 г. провозглашает Оригену не вечную память, а анафему.
Из этого Вы, конечно, не узнали кто (quis, qualis) был Ориген, но может быть почувствовали, насколько велик (quantus) он был, и насколько узловато (если выразиться так) было его учение, если пред ним благоговели и святые вселенские учители и проклинали его соборы». Этими словами, «выражаясь потуманнее» (т. е. не вынося безапелляционного вердикта), В. В. Болотов намечает контуры неоднозначной личности Оригена, до сих пор вызывающей горячие споры и оживленные научные дискуссии.
Подобным же настроем характеризуется и сама диссертация. В ней Василий Васильевич ставит перед собой историко-догматическую задачу, т. е. выяснение, во-первых, догматического смысла триадоло-гии Оригена, а во-вторых, ее церковно-исторический контекст, причем первый прояснется посредством второго. Поэтому его труд обладает строгой архитектоникой: в первой части излагаются философское учение о первом и втором началах бытия Филона Александрийского и Плотина, а также учение о Святой Троице христианских писателей до Оригена, во второй части подробно анализируется триа-дология самого Оригена и, наконец, в третьей повествуется о судьбе этой триадологии до эпохи Юстиниана. В своей работе Болотов ясно показывает, что ко времени появления Оригена «церковное Предание иаметило в учении о Троице только основные пункты. Для свободного исследования осталась очень широкая область, но тем затруднительнее было положение писателя, предоставленного своим силам, при высоте и непостижимости исследуемого предмета». Сам Ориген очень скромно оценивал собственные опыты в данной области: «Тон, в котором он высказывает свои мнения, всего менее можно назвать догматическим. Часто он ставит только вопросы или обращает на какой-нибудь пункт внимание читателей.
Во внешних особенностях речи Оригена слышится голос мыслителя, который больше испытывает, чем решает, который касается высоких тайн богословия, но с полным осознанием ограниченности сил своих»[10]. Тончайший анализ триадологии Оригена и, особенно, важнейшего пункта ее — субординационизма — приводит Насилия Васильевича к выводу, что «учение Оригена является не вполне свободным от противоречий, и едва ли возможно указать такую тчку зрения, из которой выясняется логическая необходимость каждого положения, допущенного Оригеном в этой части его богословия»[11]. Эта противоречивость триадологии Оригена, согласно В. В.
Для Василия Великого и Григория Богослова изучение экзегетических трудов Оригена было подготовительной школой для борьбы с арианами, по-видимому, аномей-ского направления»[12]. Как видно из этих слов В. В. Болотова, в своей диссертации он предстает одновременно и как богослов, и как историк. Роль судьи, выносящего приговор, ему внутренне претит; он выступает скорее в качестве объективного «следователя» (т. е. исследователя), беспристрастно взвешивающего все pro и contra. Тем более, что в центре его исследования стоял вопрос об отношении триадологии Оригена к арианству, а проблема идейных истоков этой ереси был одной из наиболее дискуссионных в церковно-исторической науке конца XIX — начала XX вв.[13] и остается таковой до настоящего времени[14]. Примечательно, что почти одновременно с диссертацией В. В. Болотова в России выходит другая работа, посвященная практически той же самой теме. Автор ее (Ф. Елеонский) ставит перед собой апологетическую задачу — доказать, что учение Оригена о Святой Троице вполне православно. Если Ф. Елеонский приходит к тому, что в этой части своей догматической системы Ориген был «выразителем общецерковной веры и верным ее истолкователем»[15], то В. В. Болотов не решается на столь категоричный вывод. Роль адвоката ему столь же чужда, сколь и роль судьи.