Страница 54 из 161
Чтобы поверить сие размышление несомненным опытом, воззрим на первых и ближайших причастников радости воскресения Христова, которых разнообразные опыты дают нам сколько твердых доказательств для удостоверения в сем вожделенном событии, столько же верных наставлений для спасительного и блаженного участия в оном. Радость их о воскресении была ли необходимо привязана к видению Воскресшего телесным образом? Лишением сего видения оправдывалось ли у них уменьшение радости? Не противное ли сему показывают их приключения? Вы напомните мне при сем слово Иоанна: Возрадовашася убо ученицы, видевше Господа [Ин.20:20]. Так, но еще прежде их Мироносицы не радовались ли уже великою радостию, не видав Его? Изшедше, пишет Святый Матфей, скоро от гроба со страхом и радостию велиею, текосте возвестити учеником Его (Мф.28:8). Фома думал, что он вправе домогаться видения, и успел в своем домогательстве, правда, что сие привело его не только в радость, но и в восторг, однако подлинно ли сие особенное видение сделало его особенно счастливым? Совсем иначе судил сам Датель видения, Он упрекнул Фому видением и ублажил не видевших. Видев Мя, веровал еси: блажени не видевшии и веровавше (Ин.20:29). А быть блаженну, без сомнения, есть нечто выше мгновенных восторгов и совершеннее радости.
И Апостол Петр, как самовидец Воскресшего, зная цену его видения, приписывает, однако, самую высокую степень радости верующим без видения. Его же, говорит, не видевше любите, и на Него же ныне не зряще, верующе же, радуетеся радостию неизглаголанною и прославленною, приемлюще кончину вере вашей, спасение душам (1Пет.1:8,9).
Таким образом, надеюсь, доказано, что начало внутреннего света и духовной радости, заключенное в воскресении Христовом, и на нас, не видевших Господа, может действовать всею полнотою силы своей, какою действовало на самовидцев и слуг бывших Словесе.
Итак - еще взор на опыты очевидных свидетелей воскресения Христова.
Когда, по сказанию Евангелиста, возрадовашася ученицы, видевше Господа [Ин.20:20], сие не было еще высокой степенью и совершенством радости, поелику, как дополняет другой Евангелист, она смешана была вначале с неверованием, и для своего утверждения требовала еще более чувственного доказательства воскресения. Еще же не верующим им от радости и чудящимся, рече им: имате ли что снедно зде? И взем, пред ними яде (Лк.24:41,43). Но когда они, расставшись с Господом, возносящимся на небо, поклонишася Ему, и возвратишася в Иерусалим с радостию великою [Лк.24:52], не видите ли, что радость в них сделалась гораздо возвышеннее и сильней прежней, ибо и разлучение с Виновником радости не уменьшает ея, но представляет великою паче прежнего? Наконец посмотрите далее, как те же Апостолы идяху радующеся от лица собора Иудейского, яко за имя Господа Иисуса сподобишася безчестие прияти [Деян.5:41], вот радость еще более возвышенная и сильная, и подлинно неотъемлемая, когда ни вражда, ни гонение, ни бесчестие, ни раны не могли нарушить ее.
Итак, возвращаюсь к моему желанию: о если бы радость настоящего дня соделалась для нас радостию жизни, всегда возврастающею, как жизнь юности, и никогда не стареющеюся, как жизнь небесная!
Но как сие сделать? - спросят, вероятно. Как сие сделать? Как сделать то, чтобы радость, по началу своему вечная, не была кратковременною? Как сделать, чтобы радость, по своим последствиям бесконечная и беспредельная, возрастала и увеличивалась на пути к своей бесконечности и беспредельности? Мне кажется, не то трудно, как сие сделать, но труднее понять то, как делается иначе. Только не препятствуйте Божественной радости, только не изгоняйте или не подавляйте ее, она будет сама собою продолжаться, возрастать, совершенствоваться, доколе наконец превратится в блаженство.
В книге Пророка Иоиля есть примечательное изречение о том, как люди теряют радость и подвергаются скорбям и бедствиям. Виноград изсше, и смоквы умалишася: шипки и финикс, и яблонь, и вся древа польская изсхоша, яко посрамиша радость сынове человечи (Иоил.1:12). Чистая радость есть благородная и целомудренная дева, которая имеет неразлучною спутницею чистую совесть, которая может быть в обществе только с теми, которых и поступки непорочны, и слова скромны, и намерения чисты и возвышенны. Как скоро вы позволяете себе дела порочные, слова праздные и легкомысленные, намерения нечистые и низкие, она тонко примечает сие, и ее благородство посрамляется, ее целомудрие стыдится, и она убегает и скрывается от вас. Если грубое и безумное веселие мира заступает ее место, тем хуже. Мщение небесное, за оскорбление небесной радости, посылает проклятие на все источники радости земной. Виноград изсше, и смоквы умалишася: шипки и финикс, и яблонь, и вся древа польская изсхоша, яко посрамиша радость сынове человечи.
Сынове человечи! Или, лучше, сынове Божии во Христе! Не посрамим радости небесной и Божественной житием нечистым и делами грубой чувственности, да даст Бог веселие в сердца наши лучшее, нежели у тех, у которых плоды пшеницы, вина и елея умножишася [Пс.4:8] и да никтоже возмет радости нашей о воскресшем и вечно живущем Иисусе Христе, Господе нашем. Аминь.
Слово в день Святого Пророка Илии, 1830 г.[46]
И иде в крепости яди тоя четыредесять дний, и четыредесятъ нощей до горы Божия Хорив. И вниде тамо в пещеру, и вселися в ней, и се, глагол Господень к нему (3Цар.19:8,9)
Во многих церквах, как здесь, память Святого Пророка Илии совершается по особенному Церковному чину. Усердствующие собираются в первенствующий храм места и с предношением священных знамений веры, с пением духовных песней путешествуют в другой храм, особенно посвященный памяти Пророка, и здесь уже совершается торжественное Богослужение. Что была за мысль Богомудрых отцов наших в сем учреждении, какового для многих других Святых, и даже для многих Господних праздников, не сделано?
Чтобы с основанием отвечать на сей вопрос, заметим общее правило святой Церкви: представлять видимые образы и подобия того, что воспоминается или созерцается духовно в ее праздниках. Так, воспоминая Крещение Господа, она ведет вас на реку и совершает молитвы над водою; торжествуя Воскресение Господне, она пробуждает вас в полночь и преизобильным светом светильников во храме изображает день вечной жизни в горнем Иерусалиме, где светильник Агнец, где солнце не нужно, где ночи не будет.
По сему правилу, по сим примерам догадываться можно, что наше крестное хождение в день Илии Пророка есть для назидания нашего представленный, уменьшенный образ многих его хождений, поистине крестных, то есть соединенных с подвигом и страданием ради Бога и благочестия, и, в особенности, образ великого и чудесного путешествия его в гору Хорив, где он сподобился созерцать торжественное явление Божества.
Итак, с благоговейным вниманием приведем себе на память хождение Пророка Илии во время бездождия и глада к потоку Хорафову и здесь его чудесное препитание служением вранов, потом его хождение в Сарепту и там чудеса неоскудевающей горсти муки, неиссякающего елея, воскресения сына вдовицы, обратное хождение в землю Израильскую и чудеса низведения дождя на землю, и огня небесного на жертву; бежание пред Ахаавом во Иезреель, может быть, с желанием и нечестивую Иезавель обратить к Богу силою совершившихся чудес, и обратное отшествие души ради своей, не потому, чтобы подвизающийся для неба дорожил земною жизнию, но потому, что не хотел доставить торжества нечестию в предосуждение благочестию; наконец великое, как я сказал, путешествие, к которому Ангел приготовляет Пророка двукратным сряду обедом, без сомнения, потому, что постник не хотел вкусить довольно, тогда как сие нужно было для его укрепления на долгий путь, - чудесно трудное путешествие в продолжение четыредесяти дней и четыредесяти нощей без пищи, впрочем, достаточно награжденное беседою с Богом и непостижимым для нас блаженным ощущением: Тамо Господь. Не буду говорить о последнем путешествии Пророка из Галгал в Вефиль, из Вефиля в Иерихон, из Иерихона за Иордан, причем Илия старался скрыть себя и славу своего вознесения от Елисея.
С нашими еще очень земными движениями ума и сердца не догнать нам путешественника, поспешающего на небо.
Особенно меня останавливает вопрос о Хоривском путешествии Пророка, подобный вопросу о нынешнем нашем крестном хождении: что была за мысль послать его в столь дальний и необыкновенный путь? Если бы спросили, зачем послан он был во время бездождия на поток Хорафов, ответ не труден, там еще сохранялось естественно хотя одно из средств жизни, вода. Зачем в Сарепту? Затем, что в Хорафе воды не стало, а в Сарепте нашлась верующая женщина, которая достойна была и сама быть сохранена от глада чудесно, и послужить сохранению человека Божия. Но зачем в Хорив? Для беседы с Богом? Для явления Божия? Но не беседовал ли Бог с Илиею и в Хорафе, и в Сарепте? Не равно ли для Вездесущего явиться в пустыне Иудейской или Аравийской? Не обвините меня по сим вопросам в любопытстве или дерзости. Внимайте спокойно, я ищу наставления.