Страница 109 из 154
Такими–то доводами рассеивает Павел возгоревшиеся препирательства и восстановляет истину во всем ее блеске, — уничтожает притязательность и водворяет согласие. Но возвратимся к тому, о чем речь.
3. «Что же скажем? Неужели неправда у Бога? Никак. Ибо Он говорит Моисею: кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею» (Рим. 9:14, 15). Эти слова Павел говорит не от собственного лица: они являются как противоположение. Павел как бы олицетворяет возражение, идущее со стороны противников. «Что же скажем? Неужели неправда у Бога? Никак», когда Он говорит: «кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею»? В этом возражении апостол делает однако от себя вставку: «никак». Еще не вступая в спор по существу, он тотчас же и с решительностью устраняет хулу. Чтобы кто–нибудь, пока не вникнет в мысль, не поспешил согласиться с этим суждением о Боге, он, как искусный врач, в самую середину возражения вставляет свое — «никак», чтобы отражением хулы утвердить похуляемую истину. Противник рассуждает так: об Иакове Бог сказал: «Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел», и Моисею сказал: «кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею» (Рим. 9:13, 15). Если же, кого хочет, Он помилует, а кого хочет, ожесточает, то «за что же еще обвиняет» (ст. 19)? Если Он сам делает это и сам так устраивает, то зачем от меня требует ответа в том, что сам устроил? вот в чем сила этого возражения: «Он говорит Моисею: кого миловать, помилую; кого жалеть, пожалею».
К противоположению: «Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел», как бы для построения умозаключения, присоединяются слова: «кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает» (ст. 18). Делая отсюда вывод, противник говорит: итак, спасение есть дело «не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (ст. 16). Если Он кого хочет, милует, кого хочет, ожесточает, кого хочет, любит, кого хочет, ненавидит, то чего ты требуешь от меня? Напрасно я держусь благочестия, напрасно стремлюсь к истине! Ведь спасение есть дело всецело «не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего». Все это — от лица противника. Но теперь апостол не медлит уже более с силою противостать ему, чтобы не дать укрепиться противоречию, и рассеять подозрительность (новообращенных) язычников. Итак: «кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает». Скажи же мне: «за что же еще обвиняет? Кто противостанет воле Его»? Свой ответ на это возражение Павел предваряет словами: «а ты кто, человек, что споришь с Богом» (ст. 20)? Это еще не ответ, но прежде всего негодование на дерзающих требовать отчета от Бога. Конечно, подобным образом заградить уста противнику не значило бы разрешить вопрос, — это, скорее, усилило бы недоразумение. Если ты запрещаешь говорить мне правду (может сказать он), я замолчу, но останусь при своем убеждении. Отчего ты обвиняешь, а не убеждаешь?
Но апостолу необходимо было прежде всего обуздать дерзость человеческого легкомыслия, столь решительно требующего у Бога отчета в Его делах; с этого он начинает: «а ты кто, человек, что споришь с Богом»? Возьмем пример всем близкий (ведь и в обыденной жизни можно почерпнуть подтверждение своим мыслям). Если кто–нибудь увидит господина, бьющего своего раба, и приступив к нему, начнет говорить: зачем бьешь? — тот с сознанием своего права ответит ему: а тебе что? Разве я не имею власти над своим слугой? Разве он не принадлежит мне? Не в моей разве он власти (говоря так в защиту своей власти, а не в оправдание поступка)? Так вот сначала он с негодованием говорит противнику: тебе что за дело? А когда минует вспышка гнева и утолится негодование, он успокаивается и тогда начинает уже оправдываться перед обвинителем: напрасно думаешь, что я бью без толку: ты посмотри, только, какова его дерзость! Так точно поступает апостол. Когда противники требовали от него ответа, что если Бог «кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает», то за что еще укоряют люди, «ибо кто противостанет воле Его»? — возмущенный этими словами, он говорит: «а ты кто, человек, что споришь с Богом»? Брение указывает Создателю? Тварь осуждает Творца? Раб требует отчета у Господина?
Вразумился бы хоть тем, что и в обыденной жизни, слуга, защищая свою свободу, когда его влекут в рабство, не дерзает вести свое дело сам, чтобы не стать лицом к лицу с господином и тем не нанести ему оскорбления, но берет себе защитника со стороны, а ты, будучи смертным человеком, с бессмертным хочешь говорить как равный? «А ты кто, что споришь с Богом»? Ты, чья жизнь мимолетна, допрашиваешь вечного? Смертный — бессмертного? Нисходящий во гроб — обитающего на небесах? От земли питающийся и в землю обращающийся, ты требуешь отчета от Того, Кто пребывает во веки? «А ты кто, человек, что споришь с Богом. Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного [употребления], а другой для низкого» (ст. 20, 21)? Все это так. Возразить на это ничего нельзя, — но ведь вопрос остается неразрешенным. Ты только подтверждаешь, только усиливаешь обвинение, заграждая подобным образом уста противнику. «Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного [употребления], а другой для низкого»? Не значит ли это, что сам же Он делает и бесчестных? За что же упрекаешь меня? Для меня нестерпимы эти твои слова; вместо того, чтобы разрешить вопрос, ты еще более запутываешь ими дело. Поэтому апостол, упрекнув за легкомыслие, тотчас переходит к исправлению ошибки.
С негодованием сказал он: «а ты кто, человек, что споришь с Богом. Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного [употребления], а другой для низкого?» Но когда заметил, что оборотом дела еще более усиливает возражение, тотчас прибавляет: «что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество Свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели» (ст. 22). Нужно обстоятельно вникнуть в эти слова: истина дается не сразу. Апостол показал и вразумил, что не должно требовать у Бога отчета, пользуясь в этом случае словами Божиими, сказанными через пророка Исаию. Именно, Бог говорил ветхозаветным людям: «изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?» (Рим. 9:20)? «Скажет ли глина горшечнику: "что ты делаешь?"» (Ис. 45:9). Может ли создание спрашивать Создателя: как ты меня сотворил? А вы хотите учить Меня, что Мне делать со своими созданиями и со своими детьми! Воспользовавшись этими словами пророка Исаии, заградив ими уста противников, апостол исправляет затем допущенную ими ошибку. Покончив с порицанием, Павел переходит к разъяснениям, чтобы ты убедился, брат, что не в подкрепление противников произнес он эти слова: «а ты кто, что споришь с Богом», но в порыве негодования.
В самом деле, здесь он все приписывает Создателю, говоря: «не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного [употребления], а другой для низкого»? Здесь он говорит в полемическом духе, не задаваясь целью дать точное изложение учения. А в другом месте, желая показать, что сосудом чести или сосудом бесчестия человек делается не по воле Божией, но в зависимости от собственного своего расположения, от того, что берет в нем верх — влечение к добродетели или склонность к пороку, тот же апостол пишет Тимофею: «сие пишу тебе, чтобы ты знал, как должно поступать в доме Божием» (1 Тим. 3:14, 15). «А в большом доме есть сосуды не только золотые и серебряные, но и деревянные и глиняные» (2 Тим. 2:20). Это пишет сам же Павел. Я нарочно не обращаюсь к каким–нибудь другим местам, чтобы ты не сказал: вот он, не найдя ответа у одного апостола, перескакивает к другим Писаниям. Тот же самый Павел, осуждавший тех с негодованием, когда говорит спокойно, выражается с большей точностью. Павел именно говорит: «а в большом доме есть сосуды не только золотые и серебряные, но и деревянные и глиняные; и одни в почетном, а другие в низком употреблении». И что прибавляет? «Кто будет чист, тот будет сосудом в чести, освященным».
Там приписав Создателю определение сосудов «для почетного [употребления]» и «низкого», здесь он все поставляет в зависимость от воли человека. «Итак, кто будет чист от сего, тот будет сосудом в чести, освященным и благопотребным Владыке, годным на всякое доброе дело» (2 Тим. 2:26). Смотри, одно говорит он в порицание, другое — с целью научения. И как в приведенном выше примере господин, бивший своего раба, сначала с резкостью ответил на чужое вмешательство, а потом сам же одумался и понял справедливость сделанного ему упрека, так точно и апостол теперь признает, что не Бог определяет сосуды — одни к честному употреблению, другие к низкому, что Он создал общую для всех природу, а уже свободное произволение самих тварей вносит различие в судьбу создания. Твердо знай, что не по природе созданы мы в сосуды чести или бесчестия. Это внушает нам Писание. В самом деле, если я создан сосудом бесчестия, зачем Писание научает меня быть добрым? Раз мне дана та или другая природа, изменить ее я не в состоянии. Зачем требует оно от меня добра, если я зол по природе? Зачем доброго старается поддержать, говоря: «кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10:12)? Если он добр по природе, зачем утверждать твердого? И затем, какой вывод из слов: «не от желающего и не от подвизающегося»? Если мое желание совершенно не при чем, то какой смысл в твоей проповеди?