Страница 6 из 27
Нет, думать таким образом значило бы обвинять Провидение Божие в том, что оно вывело на сражение воина, не снабдив его достаточно ни силой, ни оружием. Так не поступают и благоразумные из людей, кольми паче Бог Всеблагой и премудрый. Если человек подвергнут искушению, то потому, что мог победить его. Почему же не победил? Потому, что не захотел победить. Почему не захотел? Потому, что обладал свободой и допустил чувственности затмить в себе рассудок. При таком затмении и ныне самые высокие по уму люди становятся иногда неразумнее малых детей, и совершают такие дела, о коих каждый невольно спрашивает: как эту странность мог сделать такой умный человек?
"Но при самом затмении рассудка от чувственности, - возразишь, - как можно было поверить таким невероятностям, какие говорил змий? Такое доверие не совместно с предполагаемым совершенством первых людей". А в чем, скажи, состояло это совершенство и до чего простиралось?- Мы не должны умалять его, но не должны и преувеличивать: то и другое равно повело бы нас к мыслям неправильным. В чем же состояло совершенство первых людей, если смотреть на него без преувеличения? - В том, во-первых, что в них не было никакого природного недостатка и порчи; в том, далее, что они снабжены были прекрасными способностями душевными и телесными; в том, в-третьих, что вся природа их была предрасположена к добру и естественно отвращалась от всякого зла; в том, наконец, что в душе их, яко в природном своем храме на земле, всегда присутствовала благодать Божия, исполняя их чувством небесного довольства и радости. Но при всей чистоте и благонастроенности, прародители наши не только не были, подобно Ангелам, утверждены в добре, но не имели еще и той нравственной твердости, какую имеют ныне святые Божий человеки, кои, узнав худость греха из опыта, отвращаются от него, как от зла уже изведанного.
С сей стороны пагубность греха стократ более известна даже для каждого из нас, нежели сколько была она ведома для наших прародителей. Преимущество горькое для нас и печальное, но в некоторых отношениях весьма важное! Не имея его (а его нельзя было иметь без опыта), первый человек по тому самому был доверчивее к самому невероятному. Над ним, в известном смысле, сбылось то, что апостол Павел заметил о любви, что она «всему веру емлет», потому что сама, говоря всегда правду, не может без особенного усилия и представить, чтобы кто-либо мог говорить неправду. Подобный взгляд на состояние Адама в раю имел святой апостол Павел, когда писал к Коринфянам: «Боюся же, да не како, якоже змий Еву прельсти лукавством своим, тако истлеют (и) разумы ваши от простоты, яже о Христе» (2Кор. И; 3). И в Едеме была сего рода простота, - благая, вожделенная, чистая, святая, - но не имеющая еще чувств, Обученных «долгим учением в рассуждение добра же и зла» (Евр. 5; 14), которая посему самому могла, прошед опыт, обратиться в искусство духовное и в разумную непреклонность ко злу, но, увлекшись чувственностью, могла также, хотя без злого намерения, внять совету змия, забыть заповедь и вкусить от запрещенного древа.
Скажут: в таком случае повременить бы искушением. Но доколе же временить? Из такого неопределенного состояния простоты иначе и нельзя было выйти окончательно, как посредством опыта же и искушения; через сто, двести лет оно было бы то же, доколе не сделано опыта. И Ангелы на небе, если утвердились в добре, то также после своего рода опыта, то есть после возмущения Люцифера, когда, имев случай к соблазну и искушению, преодолели и таким образом отошли навсегда от той роковой черты, которая перед каждым свободным существом отделяет, так сказать, небо от ада.
После сих предварительных замечаний, братие мои, понятнее будет, как змий-искуситель позволяет себе говорить совершенную ложь и выдавать за верное вещи несбыточные, и как прародительница наша не закрывает от них, при самом начале, своего слуха.
Теперь перенесемся мыслью в Едем и приложим внимание к беседе нашей прародительницы с искусителем.
По всему видно, что это несчастное собеседование происходило у самого древа познания, ибо после того, как прельщенная жена решилась преступить заповедь, тотчас сказано: «и вземши... яде», - то есть от того древа, которое находилось непосредственно пред нею и к коему стоило только простереть руку. Значит Ева до беседы с змием сама собой подошла к опасному древу. Почему и зачем? Потому ли, что оно стояло на пути или весьма близко к жилищу прародителей? Последнего не видно; не из чего заключить и о первом. Посему невольно приходит мысль, что это было в Еве едва ли не следствием какого-то любопытства, которое вообще так свойственно природе нашей, и от коего доселе бывает немало бед и искушений.
Итак, праматерь наша теперь перед запрещенным древом!.. А змий давно там; и, может быть, не раз готовился к нападению, только не находил к тому случая. Теперь он явился, - и злобный враг пользуется им со всей хитростью.
«И рече змий жене: что яко рече Бог: да не ясте от всякого древа райского?»
В словах сих - хитрость на хитрости. Речь заводится не прямо о заповеди и запрещенном древе, которое пред глазами Евы; нет, змию до этого нет как бы никакого дела; он только, пользуясь случайной встречей Евы, хочет узнать об одном предмете, который давно лежит у него на сердце и тревожит его, - не за него самого, а за Адама и Еву, а именно: что бы такое значило, что Бог запретил им вкушать от всех плодов райских? Жалеть сих плодов, кажется, нечего, - их так много! да и чего они стоят Богу? Почитать их вредными нельзя, -они так видимо прекрасны и добры в снедь! Наказывать, таким образом, Адама и Еву не за что: они не сделали еще ничего противозаконного. А между тем их положение становится оттого даже для других существ странным и жалким. Быть в саду, называться господами Едема и не сметь поднять руки, чтобы сорвать плод с дерева!.. Тут явно кроется какая-либо тайна и намерение: что же бы все это значило? «Что яко рече Бог: да не ясте от всякого древа райского?»
Таким образом, начало разговора было по видимому совершенно невинно и естественно. Змий усердствует Адаму и Еве, как своим владыкам; думает, что их состояние хуже, нежели как оно есть, - и спрашивает. Ошибается в своем предположении; но ошибается, так сказать, от избытка усердия. Как после сего не вразумить заблуждающего и не сказать ему, что он напрасно думает, якобы Бог запретил Адаму вкушение от всех дерев райских, что подобному запрещению подвергнуто только одно дерево? Такого вразумления требовали и признательность за усердие, и самая честь Божия, дабы змий не думал более, что Бог-Творец слишком строг и нелюбосообщителен.
Одно, по-видимому, могло удержать Его от беседы с змием - это его способность говорить, не свойственная животному! Такая необыкновенность, казалось бы, должна изумить ее и заставить пригласить мужа, или, по крайней мере, первее всякого ответа, спросить змия: откуда явилось у него слово? Но, во-первых, что необыкновенно теперь для нас, то, может быть, не так необыкновенно было в Едеме; то есть, может быть, это был уже не первый опыт, что существа невидимые облекались пред человеком во образ существ видимых, дабы тем удобнее входить в сообщение с ним, яко существом, хотя не чуждым их природы, но до времени принадлежащим наиболее миру видимому и чувственному. А если явление сие было и необыкновенно, то самая необыкновенность, в свою чреду, тотчас могла возродить любопытство и желание вступить в начатую со стороны змия беседу, дабы узнать, что будет далее. Даже могла возбудиться мысль: не есть ли такое необыкновенное и возвышенное состояние змия следствием вкушения от плода запрещенного? В таком случае, еще естественнее было желание продолжать беседу с змием, дабы узнать поскорее тацну заветного древа.
И вот Ева, не медля, ответствует искусителю: «И рече жена змию: от всякого древа райского ясти будем: от плода же древа, еже есть посреде рая, рече Бог, да не ясте от него, ниже прикоснетеся ему, да не умрете» (Быт. 3; 2-3).
Слова сии еще так невинны, что их мог произнести сам Ангел. Ибо что делает Ева? Поясняет истину, вразумляет неведущего змия, защищает, хотя не прямо, от нарекания своего Творца и Благодетеля. Ибо сказать, что говорит теперь она, значило то же, что сказать: напрасно, змей, беспокоишься за нас, твоему вопросу вовсе нет места, Бог не давал такого странного и строгого запрещения, как ты думаешь.