Страница 5 из 27
"Все это так, - подумает кто-либо, - но для чего было попускать такому ужасному существу, как дух отверженный, действовать на человека в такую решительную пору, когда судьба его видимо колебалась между небом и злом? Пусть бы искушало человека одно запрещенное древо и собственная его свобода. Для нашей слабости довольно было и сих двух искусителей".
За то видишь ли, возлюбленный, как ограничено это попущение? Если сам дух злобы является, чтобы искушать нас, то является как преступник, связанный по рукам и ногам невидимыми узами. Ему дано действовать, но не всеми глубинами злобы и лукавства: хитрости и козни его сокращены, умалены, унижены до образа действия гада пресмыкающегося; дозволено употребить только одну особенность, превышающую природу животного, - слово и язык человеческий. Но эта особенность, усиливая по видимому искушение, в то же время могла отнять у него всю действительность (реальность и действенность -ред.), внушив самой неестественностью своей подозрение искушаемой и страх опасности. Между тем, искуситель совне был небесполезен для человека в случае самого падения: ибо как непосредственный виновник преступления он имел служить (как и послужил) отводом против громовых стрел Правосудия Небесного, каравшего преступников заповеди. Искуситель, как увидим, первый примет их на главу свою, и прародителям нашим останутся на долю молнии, так сказать, уже почти угасшие. Во всяком случае, попущением образоваться искушению для прародителей наших совне предупреждалась ужасная возможность произойти ему изнутри, из самого духа и сердца их, как это произошло некогда в самом искусителе.
Тогда зло, очевидно, проникло бы глубже в природу нашу, и исцеление ее от яда греховного сделалось бы, может быть, совершенно невозможным, или во стократ труднее.
"Но Всеведущий, - скажет еще кто-либо, - не мог не предвидеть, что человек не устоит против искушения диавольского". Без сомнения, предвидел; но что из сего? Вообразим, что Он равно предвидел падение человека без искусителя, - от него самого; в таком случае, по тому самому, надлежало допустить искушение и падение человека через искусителя, дабы сим предотвратить для него падение от себя самого. Подобно как искусные врачи, предвидя внутреннюю смертоносную болезнь, стараются отвратить ее произведением язвы наружной. Притом, предвидев и допустив падение от искусителя, Всеведущий предвидел в то же время или, лучше сказать, предположил и восстановление нас посредством Искупителя. Вообще, мы можем быть совершенно спокойны за то, что нас не подвергли в Едеме опасности напрасно, что от нас при древе познания не потребовали больше, нежели сколько мы могли понести. Скорее потребовано гораздо менее: ибо, предопределив в случае падения нашего послать Единородного Сына Своего, послать притом не на посещение только нас, как Иосиф посещал своих братьев, а на Крест и смерть за грехи наши, - любовь Отца Небесного по тому самому не могла, осмелимся так выразиться, сугубо не помыслить о судьбе нашей, то есть размыслить о ней не только ради нас одних, но и ради собственного Сына Своего.
Ибо грозное определение за преслушание заповеди: «смертию умрете», - вследствие тайны искупления долженствовало пасть уже не на одних нас, а и на Него, и на Него еще более, нежели на нас; ибо, умирая яко Жертва за грехи всего рода человеческого, Он умер смертию самой поносной и самой мучительной.
Теперь надлежало бы нам приступить к рассмотрению самых действий змия-искусителя; но собеседование наше уже и без того продолжилось значительно, а настоящий день призывает нас к другому - к исповеди и покаянию.
Думаете ли, братие мои, что лукавый и всезлобный искуситель оставит нас в покое и допустит совершиться исповеди и покаянию нашему, как должно? Нет, «человекоубийца искони» (Ин. 8; 44) ничего так не боится в падшем человеке, как истинного покаяния, и ничему так не старается ставить преграды, как исповеди, ибо твердо знает, что это - смерть ему в нас. Посему, когда совесть наша будет внушать нам тяжесть наших грехов и представлять гнев Божий и казнь вечную, он заговорит внутри нас совершенно противное: что грех, например, есть вещь маловажная, что Существу высочайшему нет до поступков наших никакого дела, что Бог милосерд, что нам рано еще перестать угождать себе и своим пожеланиям, что теперь особенно самые обстоятельства наши не благоприятствуют тому, чтобы нам переменить свои нравы и жизнь, что на это будет время после, и лучше и удобнее. Блюдитесь, братие мои, подобных мыслей, - это наветы змия; от них погибли прародители наши; от них же гибнем, и если не возьмем мер решительных, то навсегда погибнем и мы.
Не будем, подобно виновным прародителям нашим, убегать под тень древесную; не будем сокрывать язв совести, нечистот сердца, когда Господь, нас взывающий, гласом служителя Церкви воззовет к нам: «Адаме, где еси?» (Быт. 3; 9). Оставим у порога церковного все смоковничные препоясания, все предлоги, вымышляемые нашей грехолюбивой природою к извинению неправд. Явимся пред Всеведущего со всей наготой и бедностью нашей и речем: се аз и грехи мои! Некого мне винить в них, кроме себя самого. Несмотря на всю слабость природы моей и на все искушения от мира и плоти, чувствую, что при каждом из них мог я устоять в чистоте и правде, если бы только восхотел того и оградился, как должно, благодатью Твоею. Но я небрег, окаянный, о своей душе и совести; не только не уклонялся зла, нередко сам искал его. И се, прихожду к Тебе, Врачу душ и телес, прихожду нечистый, помраченный и уязвленный, со знамением отвержения во всем существе моем. Нет у меня ни единого права на милосердие Твое, - я сын гнева и клятвы! И если бы мне надлежало предстать пред Тебя, яко Творца и Господа моего, яко Судии и Мздовоздаятеля, то я уже осужден и низложен моей совестью; мне оставалось бы обратиться к горам и безднам и молить их: да сокроют меня от лица правды и славы Твоея!
Но я зрю посреди земли знамения спасения для всех грешников - Крест Сына Твоего! Яко Спаситель мира Он пришел взыскать и спасти не праведных, а подобных мне грешников. Вижду руце Его, со Креста простертые ко всем, - и гряду! Приими заблудшего, нечистого, оскверненного, убитого грехом и преступлениями, но кающегося, желающего быть чистым, здравым и верным Тебе, Господу моему. Покрой Сам наготу мою, сам очисти скверну души и тела моего, разгони тьму, меня обышедшую, сними узы греха, меня гнетущие, коснись моего сердца и преложи его из камня в плоть, коснись моего духа и обнови его силой благодати Твоей, утверди на камени заповедей Твоих слабые нозе мои, огради мя страхом Суда Твоего, да помилованный, очищенный, освященный не возвращусь паки николиже на стропотный путь греха и беззакония! Аминь.
Беседа в среду 2-й недели Великого поста (На слова из Быт.3,1-5)
«И рече змий жене: что яко рече Бог: да не ясте от всякаго древа райского; И рече жена змию: от всякого древа райского ясти будем: от плода же древа, еже есть посреде рая, рече Бог, да не ясте от него, ниже прикоснетеся ему, да не умрете. Ирече змий жене: не смертиюумрете: ведяше бо Бог, яко в оньже аще день снёсте от него, отверзутся очи ваши, и будете яко бози, ведяще доброе и лукавое» (Быт. 3; 1-5).
Увы, как не многого стоило погубить нас! Ибо вот все, чем диавол низринул в бездну прародителей наших! Для обольщения нас не употреблено ни знамений, ни чудес, а только сказано несколько слов, - и мы не могли устоять против них! И какие это слова? Такие, что их, казалось, мог победоносно отразить даже отрок. В самом деле, кто поверит ныне, чтобы Творец мог, как клевещет змий, запретить человеку что-либо по зависти и из опасения, дабы он не сравнялся с Ним в совершенствах? На такую клевету всякий готов с ответом, что у Всеблагого Бога не может быть зависти, и что, с другой стороны, человеку нельзя быть вторым богом: ибо два бога невозможны. Столь же странно было думать, чтобы сего невозможного совершенства можно было достигнуть вкушением от плодов какого бы то ни было дерева. И тут многие и из нас тотчас сказали бы, что никакой на свете плод древесный не может сделать этого. Между тем прародительница наша, - хотя и не одними сими мыслями и обещаниями, а и собственным любопытством и самым видом древа, - но тронется и увлечется, как увидим, до того, что, забыв заповедь Божию и страх смерти, прострет руку свою к плоду запрещенному!.. Не знак ли это, подумает кто-либо, что прародители наши находились по уму своему в состоянии еще не вполне совершенном, и что потому же они не вполне способны были вынести того искушения, коему подвергнуты?