Страница 4 из 27
После страшной угрозы за преступление человек должен был взирать на запрещенное древо уже не только как на предмет особенной воли Божией, но и как на собственного своего врага, как на свою смерть. Выражение Евы в беседе с змием, где она говорит, якобы им воспрещено было не только вкушать от плодов, но и прикасаться к сему древу, - между тем как последнего нет в словах заповеди, - дает разуметь, что древо запрещенное было уже не раз предметом размышлений и бесед ее с мужем, и что вследствие сих размышлений и бесед составилась у них решимость не только не брать в руки плодов от сего древа, хотя бы то было из одного любопытства, но и не подходить к нему близко, во избежание всякого искушения.
Но, увы, что значит решимость и все наши обеты!.. Явится с льстивой беседой змий, - и забудется заповедь и Законодатель; бросится похотливый взгляд на плод запрещенный, - и выйдет из памяти самая смерть!..
Но как последует искушение, увидим в следующий раз, а теперь скажем еще несколько слов о заповеди. Видите ли теперь ее необходимость? Она служит к тому, чтобы посредством ее обнаружить совершенство человека и способность или неспособность к его высокому предназначению. Устояние человека в сем опыте утвердило бы волю его в добре и соделало бы неприступным для новых искушений. Видите ли теперь невинность самого древа запрещенного? Оно послужило к смерти не по какой-либо ядовитости своей, а потому, что человек не соблюл заповеди; само же по себе оно могло и, по намерению Божию, долженствовало служить к жизни, обнаружив совершенства первозданного человека. Если бы он устоял в искушении, то, вероятно, снято было бы и запрещение с древа, и оно, наряду со всеми древами райскими, отдано было бы в его власть и употребление. Таким образом и в сем случае совершенно верно то, что сказал апостол о законе Моисеевом: «заповедь свята и праведна и блага» (Рим. 7; 12)!..
«Благое ли убо», - скажем словами того же апостола, - «бысть мне смерть; Да не будет: но грех, да явится грех, благим ми содевая смерть, да будет по премногу грешен грех заповедию» (Рим. 7; 13). Нас погубило не древо, не заповедь, а мы сами - наша свобода, то есть ее злоупотребление. Вообразим, что не было ни заповеди, ни древа запрещенного: разве человек не мог и без них уклонить своей воли от Бога и сделаться грешником? В нем самом, в его уме и совести была уже не одна заповедь, а весь закон; каждая из сих заповедей могла быть нарушена, и нарушение каждой сопровождалось бы смертью. «Оброцы бо греха» - всякого, внешнего и внутреннего, - «смерть»! (Рим. 6; 23). Чтобы убедиться в этом совершенно и оставить навсегда ропот на заповедь и на запрещенное древо, вспомним судьбу Денницы и его падение. Пред ним, на небе, не было ни древа с запрещенными плодами, ни змия с искушением, однако же он пал самым ужасным образом, - прельщенный самим собою. Подобное могло быть и с человеком. Такова участь существ свободных, что они из своей воли могут делать, что ни захотят. Но если бы нам самим предоставлено было выбирать образ нашего падения, то гораздо лучше было пасть прельщенными совне, как бы нехотя и будучи увлечены обманом, нежели как если бы мы открыли источник зла в самих себе.
Тогда и с нами (в последнем случае - ред.), может быть, произошло бы то же самое, что последовало с духами отверженными, то есть мы потеряли бы самую способность быть поднятыми из бездны. Аминь.
Слово в пяток 1-й недели Великого поста. О змие - искусителе
В прошедший раз, братие, мы обращались мыслями нашими в царстве растений, между дерев райских, ибо среди их находился предмет заповеди, данной для нашего испытания. Ныне мы должны войти в круг царства животных, ибо из их сонма взято искусителем орудие для обольщения наших прародителей. Таким образом, в великом опыте, который первому человеку надлежало пройти для своего усовершенствования, дано было участвовать - каждому своим образом - всем царствам природы, как бы в доказательство и видимое выражение того, что в лице человека, яко владыки, решалась судьба всего дольнего мира, ему подвластного. Устояв в испытании, пребыв верным воле Творца своего и Благодетеля, Адам не только сам утвердился бы в добре, но возвысил бы собою доброту и изящество всех низших тварей, приблизив их чрез себя к Источнику всех совершенств - Богу. Ниспав же с высоты богоподобия в змииную пропасть лжи и греха, прародитель наш не только сам пострадал от падения и потерял множество совершенств, но яко глава и средоточие мира дольнего, расстроил в себе и с собою благоустройство всех частей его и остановил все твари на пути естественного всем им стремления к совершенству. Посему-то, как замечает святой апостол Павел, со времени падения наших прародителей, не только терпим и злостраждем мы, потомки их, но и «вся тварь... совоздыхает и сболезнует» нам» даже доныне» (Рим. 8; 22). Почему совоздыхает?
потому, отвечает он, что с того времени и она, без невинности и свободы «чад Божиих», подверглась суете и работе нетления. Но обратимся к сказанию Моисееву.
«Змий же бе мудрейший всех зверей сущих на земли, ихже сотвори Господь Бог. И рече змий жене: что яко рече Бог: да не ясте от всякого древа райского?» (Быт. 3; 1).
Итак, искусителем нашим был змий, - не пернатое, не зверь какой-либо, а пресмыкающееся, то самое, которое, как бы в знамение причиненной нам через него погибели, доселе одним видом своим уже производит в каждом из нас невольное к себе отвращение. Спрашивается: каким образом животное могло сделаться противником заповеди Божией и врагом человеку? Как с природой дерева несовместно быть источником познания и мудрости для человека, так с природой животного несовместно сделаться источником и началом греха в мире. Грех может явиться в собственном виде только там, где есть разум и воля: так как он и есть ни что иное, как злоупотребление разумом и волей. И точно, у змия едемского видим то и другое: он будет вопрошать и рассуждать, советовать и предлагать, клеветать и обольщать. Мало сего, беседа змия с Евой показывает, что беседующий не только разумен, но и так хитер и опытен, что берется быть наставником для самих людей, и так зол, что дерзает явно идти против Самого Творца.
Прилично ли все это змию как простому животному? Очевидно, нет; и по этому уже одному надобно предположить, что в змие находилось какое-либо существо разумное, но злое, которое в сем случае захотело употребить животное только своим орудием, для прикрытия им подлинного своего существа и вида. Моисей не сказывает нам об этом потому, что изображает искушение так, как оно было, - по его видимой наружности, дабы мы удобнее могли судить, трудно ли было Еве устоять против обольщения змииного; но в других местах Писания явно указан нам этот первобытный враг и губитель наш. При свете сих указаний мы знаем теперь несомненно, что это был тот самый злой и богоотступный дух, который еще на небе дерзнул восстать против Всемогущего и за сие восстание свержен в преисподнюю. Он-то действует теперь в змие Едемском и заставляет его производить то, что сам по себе ни змий, ни другое какое-либо животное, никогда бы не могли произвести.
Что побудило сего духа злобы искать нашей погибели? Всего вероятнее, избыток в нем зла внутреннего. Как существу истинно-доброму приятно умножать и сообщать другим доброе, в нем заключающееся, так существу злому отрадно распространять и передавать свою злость. Кроме сего действовало и мщение. Не имея возможности уязвить самого неприступного лица Божия и прикоснуться к Престолу Всемогущего, сверженный с неба и дышащий мщением архангел покушается помрачить и превратить (извратить - ред.), по крайней мере, драгоценный образ Божий, сиявший в первом человеке, дабы погуб-лением сего нового наперсника и любимца Божия причинить огорчение Создателю. Могла побуждать диавола на погибель человека и самая выгода: ибо, уловляя род человеческий в сети греха, он умножал сим самым число клевретов и слуг своих; даже подчинял адскому влиянию своему все то, из чего имело состоять будущее владычество Адамово.
Каждой из сих причин и одной достаточно было для того, чтобы подвигнуть против нас весь ад с его владыкой; и вот, гордый Денница, для достижения своей цели забывает свое надмение, входит в бедное пресмыкающееся и его устами заводит речь с Евой.
Почему избран им в орудие змий, а не другое какое-либо животное? Ответ на сие выходит уже из самых слов Моисея, коими описывает он змия-искусителя: «Змий же бе», - говорит он, - «мудрейший всех зверей сущих на земли». В самом деле, змий и теперь хитростью превосходит едва не всех животных; а до падения человека, до проклятия, отнявшего у всех тварей часть совершенств, тем паче у змия, - он мог обладать еще большими способностями. По сему самому змий был удобнее других животных и для того, чтобы служить орудием для духа-искусителя, который, не смея показаться в собственном своем образе, искал в орудие себе такое существо, которое, искушая человека, казалось бы действующим само от себя, а не по чуждому внушению; ибо в последнем случае искушаемый возымел бы тотчас подозрение и не дался бы так легко в обман.