Стаpец Иосиф Афонский

Ибо предстоит мне ради любви вашей и пользы вашей души описать мою жизнь, чтобы вы увидели и получили силу и терпение, так как без терпения невозможно победить человеку.

Монах без терпения — это светильник без елея.

Пишу это [письмо] мелко, сберегая бумагу, так как у меня ее нет. И лист пахнет лекарством от клопов и блох, потому что его мне прислал один врач, который со мной переписывается. Поэтому вы уж простите меня.

Так вот, в предельно кратких словах вам говорю: жил я в миру и тайно творил суровые, до пролития крови, подвиги. Ел после девятого часа и раз в два дня. Пентельские горы и пещеры познали меня как ночного ворона, алчущего и плачущего, ищущего спастись. Испытывал, могу ли я вынести страдания, уйти монахом на Святую Гору.

И когда хорошо поупражнялся несколько лет, просил, чтобы Господь меня простил, что я ем раз в два дня, и говорил, что, когда приду на Святую Гору, буду есть раз в восемь дней, как пишут Жития святых.

Так вот, когда я пришел на Святую Гору и, усердно проискав, не нашел никого, кто бы ел менее одного раза в день, затрудняюсь вам рассказать о слезах и боли моей души и возгласах, от которых раскалывались горы: день и ночь плакал о том, что не нашел Святую Гору такой, как о ней пишут святые.

Пещеры всего Афона принимали меня своим посетителем. Шаг за шагом, как олени, которые ищут влагу вод, чтобы утолить свою жажду, стремился я найти духовника, который научил бы меня небесному созерцанию и деланию.

Наконец после двух лет многотрудного поиска и купели слез решил я остановиться у одного простого, благого и незлобивого старчика вместе с другим братом. Так вот, старец дал мне благословение подвизаться, сколько я могу, и исповедоваться у духовника, который мне понравится.

Итак, я оказывал совершенное послушание.

А прежде чем остановиться у старца, у меня был обычай: каждый день пополудни два-три часа в пустыне, где живут только звери, я садился и безутешно плакал, пока земля не становилась месивом от слез, и устами я говорил молитву. Я не знал, как говорить ее умом, но просил нашу Матерь Божию и Господа дать мне благодать умно говорить молитву, как пишут в "Добротолюбии" святые. Ибо, читая, понимал, что существует нечто, но у меня этого не было.

И однажды случилось у меня много искушений. И весь тот день я взывал с большей болью. И наконец вечером на заходе солнца успокоился, голодный, изнуренный слезами. Я смотрел на церковь Преображения на вершине и просил Господа, обессиленный и израненный. И мне показалось, что оттуда пришло стремительное дуновение. И наполнилась душа моя несказанного благоухания. И сразу начало мое сердце, как часы, умно говорить молитву. Так вот, я поднялся, полный благодати и беспредельной радости, и вошел в пещеру. И, склонив свой подбородок к груди, начал умно говорить молитву.

И только я произнес несколько раз молитву, как сразу был восхищен в созерцание. И хотя был внутри пещеры и дверь ее была затворена, оказался снаружи, на Небе, в некоем чудесном месте с предельным миром и тишиной души. Совершенное упокоение. Только это думал: "Боже мой, пусть я не вернусь более в мир, в израненную жизнь, а пусть останусь здесь". Затем, когда Господь меня упокоил столько, сколько хотел, я снова пришел в себя и оказался в пещере.

С тех пор не прекратила молитва умно говориться во мне.

Затем, когда я пришел к старцу, приступил к большим подвигам, всегда с его благословением.

Так вот, однажды ночью, когда я молился, снова пришел в созерцание, и был восхищен мой ум на некое поле. И были [там] монахи — по чину, по рядам собранные на битву. И один высокий военачальник приблизился ко мне и сказал: "Хочешь, — говорит мне, — войти сразиться в первом ряду?" И я ему ответил, что весьма желаю побиться с черными напротив, которые были прямо перед нами, рыкающие и испускающие огонь, как дикие собаки, так что один их вид вызывал у тебя страх. Но у меня не было страха, потому что была у меня такая ярость, что я своими зубами разорвал бы их. Правда и то, что и мирским я был такой мужественной души. Так вот, тогда выделяет меня военачальник из рядов, где было множество отцов. И когда мы прошли три или четыре ряда по чину, он поставил меня в первый ряд, где были напротив еще один или два диких беса. Они готовы были рвануться, и я дышал против них огнем и яростью. И там он меня оставил, сказав: "Если кто желает мужественно сразиться с ними, я ему не препятствую, а помогаю".

И снова я пришел в себя. И думал: "Интересно, что же это будет за битва?"

Так вот, с тех пор начались дикие битвы, которые не давали мне покоя ни днем ни ночью. Дикие битвы! Ни часу отдохнуть. И я тоже с яростью [нападал] на них.

Шесть часов [подряд] сидя на молитве, я не разрешал уму выйти из сердца. По телу моему пот бежал ручьями. [Бил себя] палкой — безжалостно! Боль и слезы. Строжайший пост и всенощное бдение. И наконец свалился.

Все восемь лет каждая ночь — мученичество. Убегали бесы и кричали: "Нас сжег! Нас сжег!" Так случилось одной ночью, что их услышал и ближний мой брат, удивившийся, кто были кричавшие.

И однако в последний день, в который Христос должен был их прогнать, я уже думал, отчаявшись, что раз тело мое совершенно сделалось мертвым, а страсти мои действуют, как при полном здоровье, бесы — победители. Они меня, безусловно, сожгли и победили, а не я. Наконец, когда сидел я, как мертвый, израненный, отчаявшийся, чувствую, что открылась дверь и кто-то вошел. Только я не повернулся, чтоб посмотреть, а говорил молитву. И вдруг чувствую у себя внизу, что кто-то раздражает меня к наслаждению. Поворачиваюсь и вижу беса, шелудивого, голова его в язвах, воняет! И бросился я, как зверь, чтоб его схватить. И когда схватил его, были у него волосы, как у свиньи. И он исчез. Моему же осязанию он оставил ощущение от своих волос, а обонянию — вонь. И, наконец, с этого мгновения разбилась эта война и все прекратилось. И пришел мир в душу. И совершенное избавление от нечистых страстей плоти.

В конце той ночи я опять пришел в восхищение. И вижу просторное место, и его разделяло море. И по всему этому простору были везде расставлены ловушки. И были они спрятаны, чтобы их не было видно. А я был очень высоко и видел все, как в театре. Через место же то должны были проходить все монахи. А в море был змей — страшный бес, у которого из глаз вырывался огонь. Разъяренный. И высовывал он свою голову, и смотрел — попадаются ли в ловушки? А монахи, проходя без страха и внимания, попадались иной за шею, иной за поясницу, иной за ногу, иной за руку. И, видя это, бес смеялся, радуясь и веселясь. А я очень печалился и плакал. "Ах! — говорил я, — лукавый змей! Что ты нам делаешь и как нас прельщаешь!" И снова пришел в самого себя и был в своем домике.

Чин мой был таков, чтобы вкушать один раз в день немного: умеренно хлеб и пищу. И будь то Пасха или масленица — еда у нас была одна. Один раз.

И в течение всего года — всенощное бдение.

Чин этот мы восприняли с отцом Арсением от одного трезвенного и святого старца, отца Даниила. Тогда были и многие другие святые. Этот был один из них. И священник, и совершеннейший безмолвник. На литургию не допускал никого. Длилась его литургия три с половиной или четыре часа. От слез он не мог произносить возгласы. Месивом становилась земля. Поэтому [он] и сильно медлил. Он был священнослужителем пятьдесят с лишним лет, ни на один день не помышлял оставить Божественную литургию. А во время Великого поста во все дни совершал Преждеосвященную. И в конце без болезни преставился.

А другой был русский. У него день и ночь были непрестанные слезы. Весь парящий и полный созерцания, он превзошел и многих прежних святых. Говорил: "Когда кто-нибудь видит Бога, ничего не может Ему сказать, только плачет от радости". Был у него и дар прозрения, ибо [он] знал приходящих.

Итак, чин мы взяли от первого. Он не принимал никого, как мы сказали. Но так как я сам был очень настойчив в поисках ради знания, или и по устроению Бога, Которого горячо искал, он уступил и принимал меня. И каждый раз говорил мне несколько наполненных благодатью слов. И шагал я всю ночь, чтобы прийти туда одному, увидеть это поистине божественное зрелище и услышать одно-два словечка.