Стаpец Иосиф Афонский

Эти двое были в совершенном затворе. Были и многие другие, каждый из которых имел свой дар. И все освященные, благоухающие в пустыне, как лилии.

Однажды, шагая ночью в полнолуние, шел я к старцу сказать помыслы и причаститься. Когда пришел, то остановился чуть вдали на верху одного камня, чтобы не потревожить их умное бдение. И, сидя и умно молясь, услышал я сладкий голос, пение птицы. Было, наверное, четыре часа ночи. И захвачен был мой ум этим голосом. И пошел я за ним посмотреть, где эта птица. И внимательно всматривался туда и сюда. Наконец вышел в поисках на один прекрасный луг. И, продолжая путь, шел по белоснежной дороге с бриллиантовыми и хрустальными стенами. А под стенами росли цветы разнообразные и златоцветные. Так что ум мой забыл о птице и весь был пленен созерцанием того рая. И, продолжая идти, подошел к одному дворцу, высокому и чудесному, поражающему ум и рассудок. И в дверях стояла Матерь Божия, держа в Своих объятиях, как младенца, сладчайшего Иисуса. Вся блистающая как белейший снег. И, приблизившись, я поцеловал их в беспредельной любви. И Младенец обнял меня и что-то мне сказал. Не забываю любовь, которую выказала мне Она, как настоящая Мать. Тогда без страха и стеснения я приблизился к Ней, как приближаюсь к Ее иконе. И то, что делает малое и невинное дитя, когда увидит сладкую свою матушку, подобное — и я. А как я ушел от Нее — и сейчас не знаю, ибо ум мой был весь поглощен горним. И пойдя оттуда другой дорогой, снова вышел к лугу. Там было прекрасное жилище.

И дали мне там благословение и сказали, что здесь лоно Авраамово и есть обычай — проходящему здесь давать благословение. И так я прошел и там, и пришел в самого себя. И нашел себя приникнувшим к камню.

И, оставив цель, с которой шел, я спустился в пещеру святого Афанасия поклониться в радости иконе Богородицы, ибо было у меня к Ней большое благоговение. До этого, вначале, я там жил шесть месяцев по любви к Ней и поддерживал там лампаду. День и ночь это было моим занятием. Так вот, поскольку я весь был пленен той ночью Божественной любовью, спустился туда, чтобы возблагодарить Ее. И едва вошел и поклонился Ей, стал пред Ней и говорил, благодаря, — от сладчайших Ее уст изошло сильное благоухание, как освежающее дыхание, наполнившее мою душу. И стал я безгласным во втором восхищении на долгое время. И когда [братия] проснулись и екклисиарх пришел посмотреть лампады, я, [поскольку был] вне себя, убежал, чтобы он ни о чем не догадался или не начал меня спрашивать.

В другой раз, снова во время бдения, уединившись в своем маленьком домике, — ибо мы с отцом Арсением бдели каждую ночь каждый в своей келлии с молитвой и со слезами — снова пришел я в созерцание. Свет наполнил мою келлию, как бывает это днем. И посреди келлии явились трое детей, до десяти лет каждый. Одного роста, одного вида, в одинаковой одежде, с одинаковыми по красоте лицами. И я, удивляясь их виду, был весь вне себя. А они, касаясь один другого, втроем благословляли меня, как благословляет священник, и мелодично пели: "Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся. Аллилуйя!" И шагали ко мне, и снова шли назад, не оборачиваясь, и снова шагали ко мне с пением. А я говорил про себя, размышляя: "Где такие малыши научились петь так прекрасно и благословлять?" И в ум мне не пришло, что на Святой Горе нет таких маленьких и таких прекрасных детей. И так снова, как пришли они, так и ушли, чтобы пойти благословлять и других. И я был изумлен настолько, что целые дни должны были пройти, пока растворилась радость и изгладилась в моей памяти. Но такое не изглаживается никогда.

В другой раз я был очень огорчен, А известно, что Бог не утешает душу и не показывает ей это, когда она вне опасности и страшных искушений, а только когда это необходимо. Не просто так и не случайно.

Так вот, в безмерной моей скорби, как и раньше, полный света, на кресте, явился Иисус и, преклонив голову, мне напомнил: "Смотри, сколько Я вынес для тебя!" — и все скорби мои как дым растаяли.

Что нам сказать о столькой любви, которую выказывает нам Господь, чтобы нас спасти! А мы из-за мельчайшего искушения все это забываем. Хотя там, среди искушений и скорбей, находится Христос. Но переживания и попечения о том, как прожить, не называются скорбями, а только скорби ради Христа. Гонения, страдания ради спасения другого, подвиги ради любви Христовой и сопротивление искушениям. Бедствовать до смерти ради Христа. Терпеть несправедливые оскорбления и брань. Быть презираемым всеми как прельщенный. Тогда по справедливости Господь утешает душу и веселит ее.

Однажды я был очень опечален, да и вся моя жизнь была сплошным мученичеством. И больше всего я страдаю за других, — когда хочешь их спасти, а тебя не слушают, и ты плачешь и молишься, а они смеются, и над ними властвует искушение. Так вот, когда я находился в печали и сильной боли, пришел в созерцание. И, шагая, оказался на поле, вся земля — как белый снег. И я недоумевал, изумленный: как оказался я в этом прекрасном месте? И искал выход, желая уйти: вдруг кто-то встретится и будет меня ругать, так как я вошел туда без разрешения. И, глядя с любопытством направо и налево, чтобы найти выход, увидел я некую дверь в подземелье и вошел туда. И это был храм нашей Пресвятой Богородицы. И сидели там прекрасные юноши, одетые в чудесный наряд. И был у них красный крест на груди и впереди на шлеме. И поднялся с трона один, бывший как будто военачальником и одетый в более блистательный наряд, и говорит мне:

— Иди сюда, — говорит, — ибо тебя ожидаем. И предложил мне сесть.

— Прости меня, — говорю, — я недостоин сесть там, но достаточно для меня стоять здесь, у ваших ног.

И, улыбнувшись, он оставил меня и подошел вперед к иконостасу, к иконе Богородицы, и говорит:

— Госпожа и Владычица всех, Царица Ангелов, Чистая Богородице Дево! Покажи Твою благодать этому Твоему рабу, который так страдает ради Твоей любви, да не будет он поглощен скорбью!

И вдруг от иконы изошло такое сияние и показалась такой прекрасной Богородица во весь рост, что от этой красоты — в тысячу раз светлейшей солнца — я упал вниз, к Ее ногам, не в силах на Нее смотреть, и, плача, взывал:

— Прости меня, Матушка моя, что в своем неведении я Тебя печалю!

И так, поистине плача, пришел я в себя, мокрый от слез и полный радости.

Но сейчас я рассказываю только об утешениях. Нужно рассказать и о том, что эти [утешения] были [посланы] за столь невыносимые скорби и ядовитые до смерти искушения. Так что каждому такому утешению предшествовали смертная скорбь и натиски преисподней тьмы, от которых задыхается душа...

38

Возлюбленная моя мать со всеми моими братьями, сестрами, родственниками и друзьями, радуйтесь все в Господе!

Я в добром здравии по молитвам родителей и прародителей наших. Радуюсь и благодарю Бога за то, что удостоил меня обрести такой великий и небесный дар, чтобы я носил великий и ангельский образ и назывался монахом, — я, недостойный такого дара.

Да будет слава милостивому, благоутробному и благому Отцу нашему, Который не отвратился от меня, но помиловал меня, как блудного сына. Избрал меня из мира и привел на Святую Гору, в этот земной рай.

Желала и горела моя душа узнать о вашем здоровье, душевном и телесном. Но заповедь Господня, говорящая: "Любящий отца или мать более Меня недостоин Меня" 46), вынуждает меня забыть не только родителей, братьев, родственников, но даже и собственное тело. И все рачение и любовь души желают быть впредь обращенными к Богу. На Него хочет душа смотреть и созерцать. Молиться, искать, принимать подходящие лекарства для очищения сердца и роста духовного человека.

Однако сейчас, видя величайшее бедствие, которое произошло в мире, и боясь, что и вас достигнет опасность нечестия и окажутся напрасными мои постоянные бдения о вас, я был вынужден употребить правило: при нужде совершается и перемена закона. И я сказал: "Пусть я преступлю одну заповедь, но, может быть, приобрету моих возлюбленных".

Мое желание, горение моего сердца, моя Божественная любовь, постоянно воспламеняющая мою утробу, — это как спастись душам, как им принести себя в словесную жертву нашему сладчайшему Иисусу.

Единственное мое желание — это увидеть всех моих: мать, братьев и их чад — чадами Божиими. Чтобы стали все святой жертвой, благоугодной Святому Богу. Ах! Но страсти, плохое знание себя, помрачение души не дают уму немного подняться к вышнему, чтобы стала явной польза душевного спасения. Однако опять же не жалуюсь, ибо другие в намного худшем состоянии.