Сочинения

Пусть не ссылаются въ оправданіе неверія, что невозможно въ нашемъ поколеніи совершиться такимъ чудесамъ. Ибо благодать Отца, текущая черезъ роды въ роды по душамъ святыхъ, творитъ друзей Божіихъ и пророковъ, какъ объ этомъ учитъ Соломонъ. Но время начать сію священную повесть.

Жилъ человекъ въ палестинскихъ монастыряхъ, славный жизнью и даромъ слова, съ младенческихъ пеленъ воспитанный въ иноческихъ подвигахъ и добродетеляхъ. Имя старцу было Зосима. Да не подумаеть кто–либо, судя по имени, что я называю того Зосиму, который некогда былъ обличенъ въ неправославіи. То былъ совсемъ другой Зосима, и между ними большое различіе, хотя оба носили одинаковое имя. Этотъ Зосима былъ православный, съ самаго начала подвизавшійся въ одной изъ палестинскихъ обителей, прошедшій все виды подвижничества, искушенный во всякомъ воздержаніи. Соблюдалъ онъ во всемъ правило, завещанное отъ воспитателей на поприще этой духовной атлетики, многое и отъ себя примыслилъ, трудясь покорить плоть духу. И не миновалъ онъ своей цели: столь прославился старецъ духовною жизнью, что многіе изъ ближнихъ, а то и изъ дальнихъ монастырей, нередко приходили къ нему, чтобы въ ученіи его найти для себя образецъ и уставъ. Но столь потрудившись въ жизни деятельной, старецъ не оставлялъ попеченія и о божественномъ слове, ложась, и вставая, и держа въ рукахъ работу, которой кормился. Если же хочешь узнать о пище, которой онъ питался, то одно имелъ онъ дело неумолчное и непрестанное — петъ Богу всегда и размышлять о божественномъ слове.

Часто, говорятъ, старецъ бывалъ удостоенъ божественныхъ виденій, озаряемый свыше, по слову Господа: очистившіе свою плоть и всегда трезвящіеся неусыпающимъ окомъ души узрятъ виденія озаряемыя свыше, имея въ нихъ залогъ ожидающаго ихъ блаженства.

Разсказывалъ Зосима, что, едва оторвавшисъ отъ материнской груди, былъ онъ отданъ въ тотъ монастырь и до пятьдесятъ третьяго года проходилъ въ немъ аскетическій подвигъ. Потомъ же, какъ самъ разсказывалъ, сталъ онъ мучиться помысломъ, будто бы онъ совершененъ во всемъ и не нуждается въ наученіи ни отъ кого. И такъ, по его словамъ, началъ разсуждать самъ съ собой: «Есть ли на земле монахъ, могущій оказать мне пользу и передать мне нечто новое, такой видъ подвига, котораго я не знаю и не совершилъ? Сыщется ли среди любомудрыхъ пустыни мужъ, превосходящій меня жизнью или созерцаніемъ»? Такъ разсуждалъ старецъ, когда предсталъ ему некто и сказалъ:

— «Зосима! Доблестно ты подвизался, въ меру силъ человеческихъ, доблестно свершилъ аскетическій путь. Но никто среди людей не достигъ совершенства, и больше подвигъ, предстоящій человеку, уже совершеннаго, хотя вы и не знаете сего. А чтобы и ты узналъ, сколько есть иныхъ путей ко спасенію, выйди изъ родной земли твоей, изъ дома отца твоего, какъ Авраамъ, славный среди патріарховъ, и ступай въ монастырь близъ реки Іордана».

Тотчасъ, повинуясь веленію, старецъ выходитъ изъ монастыря, въ которомъ съ детскихъ летъ подвизался, и, достигнувъ Іордана, святой реки, направляется въ путь, ведущій его въ монастырь, въ который послалъ его Богъ. Толкнувъ рукой дверь обители, видитъ сперва инока–привратника; тотъ проводитъ его къ игумену. Игуменъ, принявъ его и увидевъ благочестивый его образъ и обычай — сотворилъ онъ обычное монашеское метаніе (уставный поклонъ) и молитву — спросилъ его:

— «Откуда ты, братъ, и ради чего пришелъ къ смиреннымъ старцамъ?»

Зосима отвечалъ:

— «Откуда я, нетъ нужды говорить, пришелъ же я ради пользы душевной. Слышалъ я о васъ много славнаго и достохвальнаго, что можетъ душу приблизить къ Богу».

Игуменъ сказалъ ему:

— «Богъ одинъ, исцеляющій человеческую немощь, откроетъ, братъ, тебе и намъ Свою божественную волю и научитъ творить, что подобаетъ. Человекъ человеку помочь не можетъ, если каждый не будетъ внимать себе постоянно и трезвеннымъ умомъ делать должное, имея Бога сотрудникомъ делъ своихъ. Но если, какъ ты говоришь, любовь Божія подвигнула тебя увидать насъ, смиренныхъ старцевъ, останься съ нами, и всехъ насъ напитаетъ благодатью Духа Добрый Пастырь, давшій душу Свою во избавленіе за насъ и знающій овецъ Своихъ по именамъ.

Такъ говорилъ игуменъ, а Зосима, опять сотворивъ метаніе и испросивъ его молитвъ, сказалъ «аминь» и остался жить въ монастыре.

Увиделъ онъ старцевъ, славныхъ жизнью и созерцаніемъ, горящихъ духомъ, работающихъ Господу. Пеніе ихъ было непрестанное, стояніе всенощное. Въ рукахъ ихъ всегда работа, на устахъ псалмы. Ни слова празднаго, ни помысла о земныхъ делахъ: доходы, исчисляемые ежегодно, и заботы о земныхъ трудахъ даже по имени были имъ неизвестны. Но одно было тщаніе у всехъ — быть теломъ, какъ трупъ, умереть совершенно міру и всему, что въ міре. Пищей же ихъ неоскудевающей были боговдохновенныя слова. Тело питали они однимъ необходимымъ, хлебомъ и водой, ибо каждый пламенелъ божественной любовью. Видя это, Зосима, по словамъ его, весьма назидался, устремляясь впередъ, ускоряя свой собственный бегъ, ибо нашелъ соработниковъ себе, искусно обновляющихъ садъ Божій.

Прошло довольно дней и приблизилось время, когда христіанамъ заповедано совершать священный постъ, приготовляя себя къ поклоненію божественнымъ Страстямъ и Воскресенію Христову. Врата монастыря были всегда закрыты, позволяя инокамъ подвизаться въ тишине. Отворялись они лишь тогда, когда крайняя нужда заставляла монаха выйти изъ ограды. Пустынно было сіе место, и большинству соседнихъ монаховъ не только недоступно, но даже неизвестно. Соблюдалось же въ монастыре правило, ради котораго, думаю, и Богъ привелъ Зосиму въ тотъ монастырь. Какое это правило, и какъ соблюдалось, сейчасъ скажу. Въ воскресенье, которое дало имя первой седмице поста, совершались, какъ всегда, въ церкви Божественныя Таинства и каждый причащался техъ Пречистыхъ и Животворящихъ Таинъ. Вкушали и пищи немного, по обычаю. После того все сходились въ церковь и, помолившись прилежно, съ земными поклонами, старцы целовали другъ друга и игумена, обнимая и творя метаніе, и каждый просилъ помолиться о немъ и иметь его соподвижникомъ и сотрудникомъ въ предстоящей брани.

После сего монастырскія врата отворялись, а съ согласнымъ пеніемъ псалма: Господь просвещеніе мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь защититель живота моего, кого устрашуся? и далее, по порядку, — все выходили изъ монастыря. Одного брата или двухъ оставляли въ монастыре, не для того, чтобы стеречь имущество (не было у нихъ ничего, соблазнительнаго для грабителей), но чтобы не оставлять храма безъ службы. Каждый бралъ съ собой пищу, какую могъ и хотелъ. Одинъ несъ немного хлеба, по телесной потребности, другой смоквы, тотъ финики, этотъ зерна, размоченныя въ воде. Последній, наконецъ, не имелъ ничего, кроме собственнаго тела и покрывающихъ его рубищъ, и питался, когда природа требовала пищи, растеніями пустыни. Былъ же у каждаго изъ нихъ такой уставъ и законъ, нерушимо соблюдаемый всеми — не знать другъ о друге, какъ кто живеть и постится. Перейдя тотчасъ Іорданъ, они расходились далеко другъ отъ друга по широкой пустыне, и ни одинъ не подходилъ къ другому. Если же кто издали замечалъ брата, приближающагося къ нему, сейчасъ же сворачивалъ въ сторону; каждый жилъ съ самимъ собою и съ Богомъ, все время поя псалмы и мало вкушая отъ своей пищи.

Такъ проведя все дни поста, возвращались они въ монастырь за неделю предъ животворящимъ Воскресеніемъ Спасителя изъ мертвыхъ, когда Церковь установила праздновать съ ваіями предпраздничное торжество. Каждый возвращался съ плодами собственной совести, знающей, какъ онъ потрудился и какихъ трудовъ бросилъ въ землю семена. И никто не спрашивалъ другого, какъ онъ совершалъ предположенный подвигъ. Таковъ былъ уставъ монастыря, и столь строго онъ соблюдался. Каждый изъ нихъ въ пустыне боролся противъ себя самого предъ судіей борьбы — Богомъ, не ища угождать людямъ или поститься на глазахъ у нихъ. Ибо совершаемое ради людей, ради угожденія человеческаго, не только не на пользу делающему, но и бываетъ для него причиной великаго наказанія.

Тогда и Зосима по уставу монастыря того перешелъ черезъ Іорданъ, взявъ съ собой на дорогу немного пищи на телесную потребу и рубища, которыя были на немъ. И совершалъ правило, проходя черезъ пустыню, и давая время пище по природной нужде. Спалъ онъ ночью, опускаясь на землю и вкушая краткій сонъ, где заставалъ его вечерній часъ. Утромъ же снова отправлялся въ путь, горя неослабевающимъ желаніемъ идти все дальше и дальше. Запало ему въ душу, какъ онъ самъ говорилъ, углубиться въ пустыню, надеясь найти какого–либо отца, живущаго тамъ, который бы могъ утолить его желаніе. И онъ все шелъ неутомимо, словно спеша къ какой–то известной всемъ гостиннице. Онъ прошелъ уже двадцать дней и, когда насталъ шестой часъ, пріостановился и, обратившись къ востоку, совершилъ обычную молитву. Онъ всегда прерывалъ свой путь въ установленные часы дня и немного отдыхалъ отъ трудовъ, — то стоя воспевалъ псалмы, то молился, преклонивъ колена.