Страница 97 из 169
А мы все еще скорбим и сокрушаемся, когда ангел смерти изводит нас таким образом из тесной и мрачной темницы плоти в свободу чад Божиих! А мы вопием и жалуемся, когда с бессмертного духа нашего совлекают его рабское и грязное рубище, дабы облечь его в светлую и чистую одежду, ему приличную, и говорим, что мы потеряли того или другого в то самое время, как он, прошед вратами смерти, обрел для себя жизнь истинную!
Можно бы подумать после этого, что в нас нет веры в обетование жизни вечной. Но сомнение о том, благодарение Господу, далеко от нас. Где же причина нашего малодушия? - В том, что мы не умеем вознестись духом на высоту веры и упования христианского; а не умеем потому, что живем большей частью не духом, как бы следовало, а плотью. Водимся одним видимым, преданы одному временному, радуемся и наслаждаемся токмо тем, что действует на грубые чувства. При таком образе жизни смерть, как разрушительница всего чувственного, естественно наводит печаль и даже страх. Плоть и кровь в нас, хотя бы и хотели, не могут не страшиться смерти, потому что для них нет бессмертия; они, по уверению самого Апостола, яко обреченные тлению, Царствия Божия наследити не могут (1 Кор. 15; 50). Вечное царство сие есть наследие и удел токмо вечного духа нашего и того тела духовного, в которое облечется он в день последний. Потому, чтобы избыть страх смерти и печаль гроба, для этого одно средство - надобно всецело быть и жить в духе, для которого нет ни смерти, ни гроба, ни тления. Кто благодатью Божией начал жить духом, тому первая награда, что он может со светлым оком взирать на кончину братий своих. Ибо живя духом, он носит и чувствует в себе залог жизни вечной; а это драгоценное чувство ставит его выше всех печальных явлений, которыми окружен конец бытия нашего на земле.
Знаем, что духовный совет этот против печали не вдруг может быть усвоен сердцем, скорбящим у гроба матернего, но в Евангелии, равно как и в самой природе вещей, нет другого. А между тем употребление его в дело полезно не токмо от печали об умерших, не только от страха смерти, но и от самой смерти. Ибо для того, кто живет по плоти, смерть есть лишение всего, некий вид казни; а для того, кто живет духом, смерть есть приобретение и начало блаженства вечного, которого да достигнем все мы благодатью умершего за нас и воскресшего для нас же Господа нашего. Аминь.
Слово при погребении тайного советника, сенатора и кавалера Андрея Феодоровича Квитки, сказанное 8 апреля 1844 г.
Не много гробов видела и увидит страна наша, которые более этого гроба могли бы обратить на себя в такой степени внимание общее. И думаю, никто не воспротиворечит, если скажем, что причиной такого внимания не богатые украшения, отличающие гроб этот, не титул и высокое звание того, кто почивает в нем, а его особенные личные качества и заслуги. Ибо хотя самое имя предков усопшего незабвенно для всей страны нашей, яко имя первоначальных ее устроителей и оберегателей, но давно прошедшее не преминуло бы затмиться в памяти среди множества новых лиц и событий, если бы не было обновлено и, так сказать, воскрешено в отличных качествах и деяниях потомков. И вот, как бы в отвращение такой опасности, от благородного корени Квиток в лице двух братий вдруг произрасло две разнообразных, но равно прекрасных отрасли, которых цветами украшалась, а плодами питалась столь долго вся страна наша.
Но почто я воспоминаю обоих, когда мы не имеем уже теперь ни единого? - Увы, ангел смерти как будто не потерпел, чтобы под конец жизни долго оставались во взаимном разлучении душевном те, которые во всю предшествовавшую жизнь представляли из себя пример редкого единодушия братского. Вот, когда мы не успели еще прекратить надгробного сетования об одном брате, надобно уже воздавать последий долг другому!
Зато как не трудно быть провозвестником святых истин у гробов, подобных настоящему! Чтобы почтить память усопшего и доставить назидание всем предстоящим, для того не нужно никакого другого средства, как токмо возобновить в памяти вашей, хотя кратко, его же собственные деяния, посвященные, как известно, всецело благу страны нашей. Это поучение давно приготовлено для нас, можно сказать, самим усопшим: приимем и употребим его, как должно.
Продолжительное поприще общественной деятельности усопшего началось тем, чем обыкновенно в то время начиналось поприще людей, подобных ему по происхождению, - то есть служением Отечеству среди рядов воинства христолюбивого. Одаренный необыкновенными способностями, несмотря на юность лет своих, он немедленно начал обращать на себя особенное внимание своих начальников, которые потому самому не сомневались употреблять его в делах, требующих особенного доверия. После этого не трудно угадать, до какой высоты званий и мест мог бы достигнуть почивший, если бы ему дано было идти до конца жизни путем служения, избранным первоначально. Но известный вам столь же неожиданный, как и злополучный случай, - следствие молодости и пылкости чувств, - вдруг превратил все, так что надлежало оставить навсегда не только все виды на дальнейшие успехи по службе, но и самое поприще служения. Таким образом тот, который пламенел желанием пролить на поле чести всю кровь свою за Отечество, должен был посреди цвета лет, среди мечтаний и надежд, подобно престарелому старцу, возвратиться под кров отеческий и заключиться в тесном кругу домашних занятий. Превратность горькая, могшая тем губительнее подействовать на всю жизнь, на душу и сердце почившего, чем большими обладал он силами и способностями.
Необыкновенная деятельность, подобная сильной, остановленной в течении своем реке, не находя сродных себе занятий, могла произвести целый потоп праздности и пороков, с нею неразлучных. Но, благодарение Господу, почивший был не таков, чтобы совершенно зависеть от неблагоприятных случаев и превратностей внешних. Вместо того, чтобы предаться, как бывает со многими, малодушию и искать вознаграждения [за] неудачи по службе в душевредном рассеянии и забавах тлетворных, он, не выходя из тесного, очерченного обстоятельствами круга своего, умел найти для себя новое поприще деятельности, на котором, как показал опыт, с избытком развилось все, что только было в душе его доброго и прекрасного.
Судя по необыкновенным плодам, пожатым на этом поприще, тотчас можно подумать, что оно было какое-либо особенное, доступное токмо для немногих, избранных. Нет, почтенные слушатели, это поприще было самое обыкновенное, давно открытое для всякого члена благородного сословия, поприще почтенное, многоплодное для общества и небесплодное для труждающихся на нем-, но которое, к сожалению и ко вреду общему, мало ценится теми, для которых оно открыто, без духа и усердия большей частью проходится теми, которые принуждены вступать на него и действовать, и которое потому самому, то есть не по своей вине, а по причине нашей невнимательности и неразумию, пришло в такую невыгодную молву о себе, что от него убегают многие, как от бесплодного и опасного; кратко сказать - это урочное служение своей стране в разных должностях, по избранию сочленов своего сословия.
На этом-то, так сказать, домашнем и так мало ценимом некоторыми поприще почивший, труждаясь по совести, умел возрасти до той высоты званий и заслуг, за которой другие устремляются на край света; умел совершить столько общеполезных деяний, что признательная память о нем дотоле будет жить в стране нашей, доколе сыны Украины будут способны ценить доблестные подвиги своих предков.
Но не будем предварять событий. Само собою разумеется, что на этом скромном поприще, по самому свойству его, не вдруг можно было достигнуть той высоты, какая достигнута. Если где, то на этом пути требовались не одни блистательные качества ума и сердца, а первее всего - постоянство, скромность, терпение и благоразумие; ибо, кроме немалых трудов по званию, чаще всего надлежало иметь дело с самолюбием и страстями человеческими. Но одно, два избрания - и все увидели, что лицо избираемое, я разумею почившего, как бы рождено для того, чтобы на нем останавливался выбор всех и каждого. С тех пор каждая окончившаяся среда служения, как кольцо в цепи, непосредственно вела за собою новую чреду, и новое избрание соединялось уже не с размышлением - кого избрать, а с опасением, чтобы служивший по избранию не оставил почему-либо своего поприща. Потому время нового избрания, для многих столь тяжелое и неприятное, по причине опасений за мнения других не в свою пользу, для почившего каждый раз было, можно сказать, временем всенародного торжества, которое было тем приятнее, чем вполне заслужено.