Рогозянский А.

Соборность несводима к одному только рациональному, чисто логическому аспекту: одна голова хо-РОШО, а две лучше. Личность христианина по-настоящему только и может во всей полноте раскрываться в общем церковном целом. Это можно сравнить с электрической цепью: провод, лампочка, розетка и абажур имеются и по отдельности, но настоящий свой смысл они обретают, когда составляют единое целое, в общей цепи, подключенной к источнику тока. Равно и в Церкви, мы все "хороши" не сами по себе только, в своей отличной от других "сингулярности", но, прежде всего, как звенья единой цепи, а верней, клеточки и составы единого организма, которые, будучи в связи между собою и с Богом, любовью передают и перенимают благодать Духа Святого.

Но где же свобода? Можно засомневаться: не происходит ли здесь подмены и утери свободы, когда человек лишается своего лица, отказываясь от всего "личного" и как бы растворяясь в общем обезличенном "целом"? Однако же сами мы в том окружении, где уверены в добром расположении к себе, действуем гораздо свободней и спокойней - бываем более похожи на "себя настоящих", нежели в тех ситуациях, когда нам что-нибудь угрожает. В соборной среде человеку не приходится отстаивать собственные интересы, уходить внутрь. Он не боится, что его кто-либо обидит, использует его открытость против него самого. Тем более такая среда благоприятна для роста детей, которые развиваются как бы "в ответ" на отношение к ним окружающих, отчасти воспроизводя пример взрослых, а отчасти обретая дополняющие черты к их характеру. Для развития детской души атмосфера соборности куда более плодотворна, чем та модель, которую предлагает нам современность, - взаимоотношения отдельных индивидуумов, каждый из которых стремится через других утвердить себя самого. Можно сказать, что время и благодать сами воспитывают ребенка, дают его душе верное направление и развитие - сохрани мы единство с этой церковной семейственностью, не отпади от ее благодатной поддержки.

В принципе, человек, который вырос в семье верующих, должен иметь даже больше возможностей и свободы проявить себя в жизни, нежели его неверующие "однопланетяне". Во-первых, потому что в его семье не было этой расхлябанности, неуправляемости, вседозволенности, скуки, какие столь характерны для нынешней либеральной педагогики. Во-вторых, православный человек (если только его воспитание было устроено правильно) знаком не. только с "хочу", но и с "нельзя", "надо", т.е. умеет управлять собой. Далее, он знает главенство над собой старших, духовного руководителя, церковного учения и Устава, что дает навык вообще во всех ситуациях - на работе, в общественной жизни и пр. - принимать власть над собою начальника и, в свою очередь, правильно, без амбиций руководить другими людьми. Наконец, он не зарывается, не превозносится над другими, не приписывает успехи себе самому и потому способен идти дальше, учиться, совершенствоваться, чего никогда не сделает человек с "чувством высокого собственного достоинства", который, едва только окажется замечен или займет какое-нибудь положение, тотчас задирает нос и не замечает ничего, кроме "себя любимого".

Мало приучить человека к мысли о самоопределении. Как справедливо замечает о. Евгений Шестун, "важнее всего создать условия для свободы этого самоопределения". В конце концов, это совершенно естественно и НОРМАЛЬНО для православного юноши или девушки - окончить с медалью хорошую школу, став при этом призером предметных олимпиад или кружковых соревнований (здесь-то какие "блаты" и "правды-неправды" нам требуются?), затем выбрать себе по склонностям и желанию факультет в лучшем университете, окончить его с отличием и так идти в жизнь дальше. Потому что этого молодого человека по-настоящему ВОСПИТЫВАЛИ, т.е. питали всей нужной пищей - и умственной, и эстетической, и духовной, и опытно-практической - тогда как остальные без родительского внимания и правильного понимания старшими жизненных целей кое-как перебивались "с хлеба на квас".

И если верующий человек оставит наконец иллюзии "как-нибудь перемаяться" до конца жизни, остаться "чистеньким" не потому, что действительно чист, а потому что с малых лет белоручка, тогда все у него наверняка получится, и общество заметит православных и скажет: да, действительно, Церковь сумела сделать то, чего не смогло сделать ни коммунистическое воспитание, ни демократические "общечеловеческие ценности" и "правовые нормы" - воспитать такого человека, с которым можно иметь дело, который доведет это начатое дело до конца, который выручит и поддержит другого, если что-то случится.

Не даром о церковности говорят как о "дисциплине любви", которая учит любить не абстрактным чувством, не словом или языком, но делом и истиною (1 Ин. 3, 18), делает христианина готовым на всякое доброе дело (Тит. 3, 1). В противоположность авторитарному праву, она вменяет сильным сносить немощи бессильных и не себе угождать (Рим. 15, 1). "Дисциплину любви" поэтому можно увидеть как правила и условия для поддержания единства между людьми. Такого рода "регламент согласия" в Церкви предстает, во-первых, в форме Устава церковных правил и богослужения, а во-вторых, - в тех аскетических принципах, которыми упорядочивается и согласуется внутренняя работа христиан над собой.

На этом-то основании мы постимся, молимся, ходим в храмы все вместе, а не каждый по собственному порыву. Важнее всего, ключ ко вхождению в Божественную семью, - это не индивидуальное усилие, но это именно умение единодушно, едиными устами славить Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа (Рим. 15, 6). Устав Церкви на то и направлен, чтоб ритмы нашей частной религиозной жизни совпадали с церковными - причем не только текущего, но и общеисторического масштаба. Встречали, к примеру, у врат Иерусалима дети Спасителя с пальмовыми ветвями в руках - и нас приглашают на Вербное воскресенье прийти в храмы с ветвями верб. Известно из Апокалипсиса, что все ангельские силы поют песнь: "Свят, свят, свят, Господь..." и поклоняются престолу Всевышнего, - и мы на Литургии, во время Евхаристической жертвы, поем эту песнь и поклоняемся престолу Божию в храме. [5]

Важны не табу: "этого не ешь, туда не смотри и к тому не прикасайся", не клятвенные обещания себе: "что бы ни случилось, отстою службу", и не спортивный азарт: "выдержу пост или не выдержу? смогу месяц читать акафисты или не смогу?" Суть духовной жизни христианина в единстве его с общецерковной, общекосмической жизнью творения в Боге, близкое и радостное переживание того факта, что вся вселенская Церковь в один и тот же момент служит литургию пред Богом, празднует праздник, держит пост, приносит покаяние, причащается, святых величает... В Церкви идет напряженная жизнь, и в каждую минуту христианин словно решает вопрос о себе: в Теле Христовом ли я или отпал от него и остаюсь верующим по одной только наружности? И как страшно отпасть, оставшись совсем одному, вне торжествующего, сострадающего, молящегося и трудящегося во славу Божию круга, лишившись свободы и радости соприсутствия в Боге!

Переживанием этой тонко трепетной, готовой в любое мгновение оборваться от неосторожного помысла, дела и слова, ниточки-связи с церковным телом, прежде всего и отличается христианин в мире. Свет мира, о котором упоминается в Евангелии (Мф. 5, 14) как об исходящем от учеников и последователей Христовых есть результат, плод равновесия, укорененности в Церкви и Боге, тесной связи их со всем человечеством. Для нашей православной церковной традиции особенно характерно чувство вселенского семейственного родства. Даже в житиях высоких подвижников, которые совершали свой подвиг в одиночестве, вдали от людей, можно наблюдать тот же "универсализм", ту же таинственную сочлененность души с человечеством. Вспомним хотя бы о старце Силуане Афонском, который со слезами молился за мир, или о Серафиме Саровском, который оставил затвор, чтобы служить людям.

"От ближнего - и спасение, и погибель моя", - любили повторять святые отцы. Вот, например, что пишет о любви к братьям преподобный Симеон Новый Богослов, один из высочайших православных мистиков, созерцатель Небесных тайн, автор знаменитых "Божественных гимнов", который, казалось бы, далеко и давно отрешился ото всего земного:

Братие, я знавал человека, который в любви своей прилагал тысячи разных стараний и ухищрений, чтобы отвратить людей близких от их дурных дел и мыслей, одного покоряя словом, другого - каким-либо благодеянием, третьего - с помощью какого-нибудь представившегося случая... Видел я сего человека столь плачущим над этим или стенающим над тем, что он в каком-то смысле облекался в них, вменяя себе преступления, совершенные ими...