Статьи и речи

Но в них настолько много слов, которые очень близки одно другому по значению, что почти невозможно подобрать столько же синонимов, сколько здесь слов для обозначения скорби, печали и горя, – прилагательных, и существительных, и глаголов. Как бы весь текст соткан из множества таких слов. Причём, подчёркиваю – это как существительные, так и прилагательные, и глаголы. Поэтому не знаю, права ли наша, российская, традиция, которая призывает переводить тексты как можно точнее. Скажем, что‑то из этих гимнов перевели Сергей Сергеевич Аверинцев с Михаилом Леонтьевичем Гаспаровым: Dies ira, например, перевёл Гаспаров; что‑то перевели другие, что‑то я, а какие‑то гимны ещё ждут своих переводчиков.

Но надо сказать, что этого не делают ни итальянцы, ни французы, ни немцы. Они, вероятно, исходят из того, что эти тексты непереводимы, и пишут какие‑то гимны на ту же тему, не точно отражающие оригинал, а просто пересказывающие оригинал, или как‑то заменяющие оригинал; но во всяком случае, если говорить о сегодняшнем богослужении, то средневековые гимны в нём остались, но исполняются, только если служится по–латыни. В общем, на сегодняшний день, как Stabat Mater, который употребляется по кусочкам, по строфе, в Пути Крестовом (сейчас расскажу, что это такое), так и другие гимны – они почти вышли из употребления церковного, они сохранились в большей степени или практически полностью в музыкальной традиции и утрачены традицией живого богослужения. Но, разумеется, есть во всех странах энтузиасты, как правило это монахи–бенедиктинцы, которые поют эти гимны: и во Франции есть григорианские хоры бенедиктинцев, и в Венгрии есть прекрасные бенедиктинцы, которые всё это знают и поют. Но это уже, скорее, достояние духовных концертов, чем живого богослужения, а традиционных католиков, которые признают только латинское богослужение, как, например, Мэл Гибсон, их осталось очень мало.

Итак, я повторяю, что мне было трудно делать этот перевод – начало секвенции, потому что так много синонимов, слов, обозначающих скорбь и горе, что вот так сразу их просто не подберёшь. Кто этот человек, который не заплачет, или не заплакал бы, если бы увидел Мать Христа в такой скорби, кто? Разве есть такой, кто не смог бы плакать или быть удручённым, вместе с Нею, созерцая Мать Христа, оплакивающую Своего Сына. Так, грехи Своего рода в мучениях Она увидела, Иисуса, и к тому же избитого плетьми. Она увидела Своего сладкого Сына, умирающего и обескровленного, когда Он испустил дух. Она увидела suum dulсem natum, Своего Сладкого, Сладостного Сына. Надо сказать, что прилагательное dulсis очень распространено в средневековой духовной традиции Запада и Востока – достаточно вспомнить акафист Иисусу Сладчайшему или стихиру: Иисусе Сладчайший, души моея утешение. Это, вероятно, связано с тем, что для них слово сладкий имело совсем другое значение: dulсis и dulсedo, сладость, – это характеристика не сахара, но плода. Вот эта сладость плода, искусственно выделенная сладость сахара им была ещё неизвестна, поэтому слово dulсis не носило того слащавого оттенка, который оно приобрело в сознании современного человека. Оно, действительно, используется очень часто, и у Бернарда Клервосского есть знаменитый огромный гимн Jesu dulcis memoria – сладостная мысль об Иисусе.

Dulcis — ключевое слово этого гимна в честь Иисуса, который по содержанию своему Сергей Сергеевич Аверинцев сравнивает с Иисусовой молитвой; гимн весь построен на бесконечном повторении словосочетания Jesu dulcis, о Сладкий Иисус. Можно еще привести и довольно древние тексты с этим выражением; я имею в виду молитвы Амвросия Медиоланского, который жил в IV веке. Это было совсем давно, термин dulcis появился уже тогда.

Итак, прошла пятница Семи скорбей Богородицы, и, вероятно, Семь скорбей, как семь Таинств, как семь смертных грехов – это такая сакральная цифра, и наступает Domenica delle Palme, или Вербное воскресенье, которое оказывается тем, что в этот день Иисус въехал в этот день в Иерусалим, и его встречали пальмовыми ветвями в руках. Прежде чем совершается месса этого воскресного дня, полагается освящать вербы или пальмовые ветви, для чего предназначен особый чин, начинающийся со слов антифона Osanna Filio David, Осанна Сыну Давидову, benedictus qui venit in nomine Domini, Благословен Грядущий во имя Господне – как встречали Его иерусалимские дети: Благословен Грядый во имя Господне, так и в этом антифоне. А затем священником читается молитва на освящение верб и пальмовых ветвей и поются два псалма, 23–й – Господня земля и исполнение её, и 46–й – Все народы, восплещите руками – Omnes populi plaudite manibus. Причём, после каждого стиха и первого и второго псалмов, звучит антифон: еврейские дети, держа в руках ветви олив, вышли навстречу Господу, восклицая и говоря: Осанна в вышних. Вот этот антифон звучит бесчисленное число раз, после каждого стиха этих двух псалмов – в сущности, поётся или говорится нараспев стих из псалма и поётся антифон Pueri Hebraeorum portantes ramus olivarum – Еврейские дети, держа в руках оливковые ветви, obvia verum Domino – вышли навстречу.

Это во время освящения пальмовых или вербных ветвей. Затем читается Евангелие от Матфея, где рассказывается о том, как Иисус въехал на осле в Иерусалим, и после этого совершается процессия, или как бы мы сказали – Крестный ход, во время которого уже все держат пальмы в руках.

Во время процессии поётся гимн довольно редкостный по форме. Он написан элегическими дистихами, то есть тем размером, который использовался ещё во времена великих поэтов древнего Рима – Овидия, Проперция, Альбия Тибула. Это тот размер, которым Пушкин написал свои стихи: Урну с водой уронив, об утёс её дева разбила – сочетание гексаметра с пентаметром. Первая строка, как у Гомера – гексаметр: Урну с водой уронив, об утёс её дева разбила (как у Гомера – Мэнин аэйдэ, Теа, Пелейадэо Ахиллеос); а второй стих краткий: Дева печально сидит, праздный держа черепок – сокращённый стих, как бы усечённый дважды. И вот этим размером римской любовной поэзии и написан гимн, который поётся; его каждую строфу тоже перебивает прозаический антифон. И вот здесь возникает у меня такая мысль, что, вероятно, средневековый человек, используя этот гимн, уже не догадывался, каким размером он написан, потому что гимн с антифоном стилистически не совпадают совершенно, но, тем не менее, они сливаются в одно единое целое.

Это, вообще, одна из черт церковного искусства – в нём соединяются в одно единое целое вещи взаимно исключающие, но поскольку есть необходимость их соединить в одно целое, то у человека это почему‑то получается, хотя бы на первый взгляд это и было бы невозможно. Итак, приведу хотя бы первое двустишие, вот этот размер. Первый дистих из этого гимна – гексаметр: Gloria, laus et honor tibi sit Rex Christe Redemptor. Cui puerile decus prompsit osanna pium, и дальше, например: Plebs Hebraeia tibi cum palmis obvia venit Cum praece, voto, hymnis adsumus ecce tibi, Hic placuere tibi placeant devotio nostra, Rex, bone Rex clemens hui bona cuncta placent. Это звучит, в отличие от обычного средневекового гимна, как античная поэзия: Слава, хвала и честь да будет Тебе, о Царь Христос и Избавитель, Которому хвала из уст детей приносит благочестивое пение Осанна! Еврейский народ вышел Тебе навстречу с пальмовыми ветвями, с молитвой, просьбами и песнями. И мы тоже встречаем Тебя. И надо сказать, что это совершенно замечательный по содержанию дистих. Смотрите: как еврейский народ вышел Тебе навстречу с пальмовыми ветвями, так и мы adsumus ecce tibi, выходим навстречу Тебе (ecce – вот сейчас, с молитвами – praece, с обещаниями – voto, и с гимнами – hymnis). Это взято у евреев.

Прямо сказано в пасхальном наегоде, которое печатается в специальных книжечках, согласно которым справляется седер евреями на Пасху. Мы должны пережить эту ночь так же, как её тысячу лет назад пережили наши предки, когда уходили из Египта. Так вот, живое переживание того, что было когда‑то, как будто это происходит сегодня и с нами, — это одна из черт библейской религиозности. И эта библейской религиозности была очень полно унаследована христианством: как они встречали Тебя с пальмовыми ветвями некогда, так и мы adsumus, сегодня выходим навстречу Тебе и переживаем Вход в Иерусалим как его свидетели.