Страница 17 из 40
Даринька ни слова не промолвила. Чувствуя неловкость, Виктор Алексеевич стал объяснять:
- Ну, да так надо. Все по форме, чтобы не было лишних разговоров. Не ради себя, а чтобы тебя не ставить в ложное положение
Она взглянула, и он увидел в ее взгляде укор н жалость.
- Ты так всегда болезненно я знаю, как тебя это мучает.
- Надо терпеть.
- Теперь для всех ты - моя жена. Для меня с первого дня жена законнейшая, больше!..
- А перед Богом?..
- Бог все видит. Ему не надо документов!
- Что ты говоришь?!. опомнись, Виктор!.. - воскликнула она. - Ты не признаешь таинства?!..
- А-а - вырвалось раздраженно у него, - не знаю, что признаю, что не признаю смута во мне! неужели ты не понимаешь?!.. Юридически - признаю, надо для социального порядка, а Но ты же каялась!.. ты отпущена! Тот старец, Варнава, признал наш пусть и не неоформленный брак!..
Она покачала головой: нет.
- Да, признал! Какие у него были соображения, это его дело, его совести я тебе не раз говорил, вполне искренно, что меня это удивило. Высокой, говорят, жизни и при-знал!.. даже не гражданский, как обычно в Европе, а внебрачное сожительство. Даже благословил!..
- Не благословлял!.. - вскрикнула Даринька. - Не знаешь ты его страданий за мой грех! не знаешь, почему так не можешь знать!..
- А ты знаешь?!
- Не знаю но так надо почему-то надо. Это после откроется, почему так!.. - страстно воскликнула она. - Я верую, что он знает сердцем!.. он провидит
- Про-ви-дит!.. что?!..
- Господь знает. Может быть больше было бы зла, греха страданий, если бы
- Ну, раз тут мистика я отказываюсь спорить мистики я не понимаю, не принимаю
- Ты привык принимать только то, что тебе приятно Я не могу, я неспокойна Темные, мы ничего не знаем Оставь.
- Ты не выслушала, дорогая успокойся, прошу тебя. Он благословил не эту нашу незаконность он не мог этого, конечно он благословил тебя нести этот грех, "везти возок". Ты приняла, и я с душевной болью принимаю, хотя и не постигаю решения. Пусть на меня падет грех!.. Значит, я еще мал духовно Но кто виноват в этой проклятой лжи?!.. Она!.. Она нарушила совесть моя чиста!..
Даринька хотела сказать что-то - и не сказала, скрыла лицо в ладони. Виктор Алексеевич чувствовал, что хотела она сказать Он сознавал, что совесть его вовсе не чиста, что он перед ней страшно виноват не только насилием над нею, пусть в безумии, но и после, когда страстно любил ее, и она металась над пропастью, и только что-то - чудо?.. - спасло ее. Все страшное и больное, что казалось почти зажившим, вырвалось вдруг наружу и крикнуло в нем: "Я с вами и буду мучить!.." Он воскликнул с болью:
- Есть же, наконец, правда?!.. Я признаю: я грязен, я виноват, я да, грешник, страшный и окаянный грешник!.. - В этом слове звучало для него что-то бездонное, "провальное", связанное с жуткой и темной силой, "как бы бесовское", признавался он, - Но ты!.. чистая вся, святая?!..
Она подняла руки в ужасе.
- Не смей говорить так!.. - вскрикнула она, побледнев. - Молю тебя, не смей!.. Мой грех я не искупила я должна искупить его и за тебя, пойми же! если ты не найдешь в себе силы искупить, воли.веры сознать и принять твою долю в этом я должна все принять!.. И я приняла, и понесу за нас. Люблю тебя, виню и себя и - приму. Старец Варнава при тебе!. ты помнишь?., при тебе возложил на меня - "везти" и так ласково на тебя смотрел!.. И ты не понял?..
- Что не понял?.. - недоуменно-искренно спросил он.
- Что он без слов, жалея, внушал тебе
- Что внушал?!.. - улавливая что-то в ее словах, воскликнул он.
- Как - что?!.. Но ты же так много знаешь, так много думаешь как же ты не?.. сознать грех и
Она перекрестилась: благовестили ко всенощной.
Когда, уже по заходе солнца, вернулась из церкви Даринька, Виктор Алексеевич все так же сидел у неубранного стола. От цветников лился земляной дух поливки, петуний, никотианы, резеды - напоминал июльский вечер, цветники Страстного.
Тихая, умиротворенная, Даринька подошла к креслу, где он сидел, подперев рукой голову, опустилась у его ног, дала на ладони, теплый от теплоты ее, пахнущий "цветом яблони" кусочек благословенного хлеба и сказала покояще:
- Скушай и успокойся.
Он принял благословенный хлеб, притянул к себе темную ее головку, прижался губами к ней, слыша, как пахнет от нее теплом ржаного поля, и она почувствовала томящим сердцем, как все его тело дрожит от сдержанных рыданий.
XXI ПРОЯВЛЕНИЕ
Приезд станового запомнился Виктору Алексеевичу: и душный вечер, и фельдфебельское лицо, и луково-потный дух, и клетчатый, в сырости, платок. Но особенно- сосущее, тревожное ощущение, связанное со становым и болезненным объяснением с Даринькой, С этого вечера, под Казанскую, стало в налаживавшуюся жизнь их вкрадываться новое, тревожное.
В день Казанской пришла депеша из Иркутска: сообщалось, что условия приняты и сорок тысяч сдано в депозит, квитанция выслана страховым. Это окрылило, и Виктор Алексеевич решил прокатить Дариньку в Москву, закупить для новоселья, путейцы будут.
Но тревожное не пропало, хотя после "благополучной прописки" нечем было тревожиться: "Все оформлено". Перед отъездом из Москвы он побывал у знакомого полицеймейстера, который раз уже помог ему "в этих обстоятельствах", и в пять минут полицеймейстер выдал ему нужный Дариньке документ, за номером и печатью, с напутствием: "Свято и нерушимо, живите и наполняйте". Томившая Виктора Алексеевича петля свалилась вмиг. И как удачно: на другой день знакомец-полицеймейстер уезжал в армию.
В Уютово примчалась украшенная цветами тройка с Арефой, высланная путейцами, чествовавшими новоприбывших друзей обедом "у Касьяныча на Зуше", в наречном ресторане на сваях, гремевшем славой по трем губерниям. Ресторан славился и живописным видом, и "шереметьевским" поваром. Дня за три до чествования весь городок говорил о "Касьяныче", когда-то татарине-официанте, державшем буфет в большом вокзале, ныне - "при капиталах". Говорили, что будет неслыханный пир, "все на екстренных паровозах мчится, со всей России": зернистая-парная прямо с Дону, московские горячие калачи от самого Филиппова.
Только выкатили из аллеи к ржаному полю, Арефа попридержал своих серых в яблоках и сказал несколько таинственно-радостно:
- А нам, ден пять тому, проявление Господь послал!..
- Как?!.. проявление?!.. - воскликнула Даринька, а Виктор Алексеевич перебил ее, не поняв: "Что такое-проявление?.."
- Ты не знаешь?!.. - возбужденно сказала Даринька. - Что-то чудесное случилось!.. Что Господь послал?..
- Настенька наша в разум пришла! Только и говорят про это
- Пришла в разум?!.. - воскликнула Даринька и перекрестилась. - Ну, говори пришла в разум?!..
- В полный разум. Меня доспрашивают, как все было значит, про цветочки ваши, барыня, дали-то ей велели Пречистой молиться, отнести. Она и понесла, сам видал. И протчие, которые в церкви молились. Значит, видали. Крестителю цветы вы положили и Пречистой свечку поставили-молились а Настенька тоже прибежала, цветочки Пречистой становила, белые и на коленки припала. Сразу и поняли, - молились вы за нее.
- И выздоровела?.. в разуме стала?..
- Вполне. Папаша да и мачеха плачут с радости. Позвали доктора: велел вымыть ее, сама просить стала, оболокли во все чистое, не узнать. Кто видал - краше прежнего стала, говорят, как святая мученица-дева! И ничего не помнит, как по городу бегала, в сторожках зимой обогревалась. И все говорит: "Меня Креститель Крестом крестил".
- Креститель?..
- И Пречистую поминает, все "Богородице, дево, радуйся" читает, умная совсем. Вчерась ее у Разгонихи видали, платочек с папашей ходили покупать, в Оптину пешком собирается, Хотела ровный, без каемочки, а без каемочки не было, она и говорит, разумно: "Голубенькое за дорогу выгорит, будет платочек ровный, как у белицы".
- Так и сказала, сама сказала?!..
- Слово в слово. И как прежняя: тихая, кроткая, ласковая в папашу своего. Доктор говорил: "Это бывает, очуховаются да, может, она под юроду напущала!" Известно, доктора Бога не признают.
Даринька слушала в сильном волнении и все крестилась. А вот и городок. Из лавок глядят на разубранную тройку, снимают картузы.
- Какое уважение вам, барыня все вчуствуют, - сказал Арефа, - за пример будут почитать. Народу-то у трактира ярмонка, а всего только понедельник нонче!..
Даринька сидела бледная. Виктор Алексеевич помнил ее взгляд - "будто она не смотрит, а где-то, в своем, таинственном".