Страница 18 из 40
XXII ПОКЛОН
Когда сходили с коляски; толпа раздалась, освобождая проход к крыльцу, обтянутому полосатым полотнищем. На крыльце встретил глубоким поклоном в пояс сам Касьяныч, при белом фартуке, круглоголовый, в малиновой тюбетейке. Виктор Алексеевич слышал голоса в толпе: "Самая она, та барыня ютовская новая" Парадные путейцы, свои и с боковой колеи, приняли под руки, повели, в шуме возгласов. Даринька приняла букет еще не виданных ею душистых цветов. "Магнолии, только что из Ялты!" - сказал кто-то. Подал магнолии старейшина, Караваев. Не нашлась ответить на сказанное приветствие, кивнула и спрятала в сладко пахнувшие цветы разгоревшееся теперь лицо. Посторонних никого не было: на весь вечер Касьяныч был оставлен за путейцами, и у полосатого входа стал на стражу вызванный по наряду рослый жандарм со станции.
Даринька как будто выпила шампанского: глаза блестели, лицо бледнело и снова разгоралось. Виктор Алексеевич тревожился за нее, но она скоро обошлась, стала общительной. Рядом с ней посадили пожилого инженера, спокойного и приятного, и он стал занимать ее рассказом о Сибири, так чутко и ласково, будто рассказывал девочке занимательную сказку.
Сервировано было великолепно, богато и обильно, радовало глаза. "Фруктовый" стол поражал роскошью Крыма, Кавказа, Туркестана, - "дышали тончайшими ароматами дыни и персики, - красота! - вспоминал Виктор Алексеевич. - Алели в изморози небывало ранние арбузы". Вина - но об этом надо писать поэму
Виктор Алексеевич помнил, что подавались раки-исполины, "кубанские". Хорошо помнил: случилась одна история.
Только стали закусывать, совсем молодой путеец, с розовыми щеками, смущавшийся перед Даринькой, вошел в раж после второй рюмки: объявил громогласно, что самая пикантная закуска - и привлек общее внимание. Налив "по третьей", открыл секрет: "Живым раком! но каким?.. рукоплещущим такой чести!" Это всех захватило. Сам, значительно погрозив, кинулся в кухню и, сопровождаемый Касьянычем, видавшим виды, но с таким номером еще не знакомым, принес на блюде огромнейшего рака - "совсем омар!" - недавно отлинявшего, в совсем еще нежном панцире. "Надобно бы, собственно, совсем мягким, но я и с этим справлюсь!" - заявил дерзатель.
Все окружили путейца, выжидая. Виктор Алексеевич помнил, какими "пытливыми" глазами смотрела Даринька. Прежде чем приступить к закуске, шутник предварил, что сей исполин "очень польщен вниманием такого избранного общества, в восторге от такой чести и сейчас примется аплодировать, - айн, цвай, драй!.." - вилкой перекувыркнул рака на спину, и в самом деле, - исполин бешено защелкал по блюду шейкой, и до того похоже, что все зарукоплескали. И тут случилось, - вспоминали после - "самое лучшее изо всего меню": услыхали радостный возглас, - Виктор Алексеевич не понял сразу, что это Даринька, - "будто не ее был голос, такой восторженный, высокий".
- Стойте, стойте!.. вот это как надо делать!..
Виктор Алексеевич увидал Дариньку, и в страхе показалось ему, что она не в себе
Она схватила вилку, в мгновенье ловко перевернула щелкавшего по блюду рака спинкой вверх, схватила - и рак полетел в Зушу - было слышно, в мертвой тишине, как он шлепнулся. И тут же прелестный, "вдохновенный" голос:
- Так ведь лучше живому раку?.. правда?..
Если бы грянул гром в чистом вечернем небе, не поразил бы так, как это. Не только это: надо было видеть Даринькино лицо, глаза, робко будто хотела сказать: "Глупая, сбаловала, простите меня" Опомнившись от такой нежданности, все обступили ее, и ни возгласа, ни аплодисментов, а взирали, в восторженном молчании. Виктор Алексеевич отлично помнил это "восторженное молчание". Что было в нем? Ему казалось, - "какое-то сложное душевное движение, неопределимое словами, как бывает при восприятии совершеннейшего произведения искусства".
Первым отозвался Караваев. Он отстранил мешавших, встал перед Даринькой, собрал мысли, обдумывая и взволнованно произнес:
- Дария Ивановна кланяюсь вам, от всех нас
И он поклонился ей по-русски, в пояс, коснувшись перстом земли. Помнили, как длинная борода его коснулась пола.
А Даринька, странно спокойная, так же низко, легко, по-монастырски, поклонилась ему.
Все произошло в полном молчании, как бы в оцепенении. Чудесное было в поклонах этих.
Встряхнулись, оживились, всем сообщилась задушевность. Обед проходил в радостном возбуждении, "в какой-то пьянящей взбудораженности". Небывало разнообразный, тонкий, удививший самих хозяев. "Шереметьевский" превзошел себя. Много было выпито шампанского. Оно и все не прошли даром Дариньке: дорогой домой она чувствовала себя совсем разбитой. А за обедом была оживлена, до одного, впрочем, случая - не одного: в конце обеда произошло "два явления".
Один из путейских, очень замкнутый, отличный певец, - вскоре он был принят в оперу и восхищал столицы - согласился охотно петь. Не захотел под имевшийся у Касьяныча рояль, а под отличную, привезенную Караваевым гитару. Спел "Во лузях", "Лучинушку". Был он некрасив, что-то калмыцкое, но так жило его лицо, что Даринька не могла глаз отвести. Пение захватило всех и растрогало Дариньку. И только кончил петь "Лучинушку" и взял дрожавшей от волнения рукой стакан вина
XXIII ЯВЛЕНИЕ
сочный голос отмерил барственно:
- Браво, Шурик. Сегодня вы совершенно несравненны. Народу у трактира!..
Вошли двое: путейский и плотный высокий барин, лет за сорок, смугловатый, с безразличным взглядом чуть свысока. Одет приятно-просто: синий сюртук в талию, жилет-пике, брюки в клетку, верховые сапоги с отворотами, белейшие манжеты, стек. Кивнул знакомо-рассеянно: депешу подали в Липовом, на охоте "Но лучше поздно, чем"
- Ах, Павел Кирилыч, на сей раз не "лучше"! - сказал Караваев. - Пропустили неповторимое.
- А-а - оглянул Кузюмов, - что же?..
- Это и непередаваемо.
- Досадно - и развел руками.
Касьяныч хлопотал, опрастывая место для прибора. Кузюмов отказался: перекусил уже, да и жарынь. Вот коньяку - можно, и замороженного "Кремля". Его представили. Он отчетливо поклонился Дариньке, и ей запомнился его удивленный взгляд. Она была в голубой сарпинке, как на Иванов день в церкви, в серебристо-голубой повязке, синие бокальчики глоксиний в бутоньерке. Посадили рядом с Даринькой, были предупредительны-сдержанны. На дороге он был персона, - его леса требовали тысячи вагонов, путейцы охотились в его угодьях.
- Скоро едете?.. - спросил кто-то.
- Пока охочусь - неопределенно сказал Кузюмов, - с манифеста дожидаюсь, торопятся не очень. Я уже имел удовольствие видеть вас - обратился он к Дариньке, - при встрече на станции, в одном поезде ехал с вами. И тогда же пришло мне Вы человек свежий и вызвали такую у всех симпатию это редкость в нашем городишке. Здешние легендарно злоречивы да и плуты, Тургенев еще отметил. Когда на кого зуб, высказывают пожелание: "Амчанина те во двор!.."
- Не знаю - сказала смущенно Даринька, - все приветливы, столько церквей мне нравится здесь.
- Когда мы сами хороши, все сияет, - английская, кажется, поговорка. Желал бы знать ваше мнение
Не находит ли она, что надо что-то Проходят воинские составы с лазаретами пока преждевременно, но встретить на станции, наделить теплыми вещами комитет тотчас же разрешат.
- Я совсем неопытная в этом что же надо?..
- В вас с избытком, что надо!..
Даринька не поняла. Кто-то воскликнул: "Дарья Ивановна может горами двигать!.."
Она взглянула на Виктора Алексеевича. Кузюмов уловил ее взгляд и откачнулся на стуле, как в удивлении.
- Очень верно! - сказал он, не отмеривая слова. - И сама жизнь это раскрывает проявля-ет. Сейчас один мне внушал: "проявление", барин!..
- Это про юродивую вы?.. - сказал Виктор Алексеевич. - Мы тоже слышали, но как-то не Это о себе я Дарья Ивановна верит, что чудеса возможны.
- Да, про дурочку, считали ее "юродной" благодать на ней! Выкрикивала невнятицу, мазалась грязью - опять мерил слова Кузюмов, и можно было понимать надвое. - Теперь она будто бы Вы, Дарья Ивановна, ее видали мне рассказывали, она вам попалась у моста, как раз в день вашего приезда, и вы пожаловали ей белые лилии. Она побежала с ними в церковь, видели там и вас, с такими же цветами и все это связывают с "проявлением". Весь городишко знает, что вы молились за Настеньку и до моей Кузюмовки докатилось: "Настенька наша воздвиглась в разуме!" Что она, по-видимому, "воздвиглась", я сам свидетель. Сейчас с Георгием Владимирычем видели ее чисто одетой и будто здравой - развел он руки, - она плакала, и взгляд у ней был ясный, никакой сумасшедшинки