Страница 16 из 40
Покрова была в лилиях, с подзором-пронизью, в жемчугах. Шла она в середине хода, и все на нее взирали: прекрасна была она, сияющая солнцем и самоцветами, и обе трудницы, принявшие на себя ее, блиставшие чистотой и юные, привлекали к себе глаза. Виктору Алексеевичу отец Никифор вручил небольшой образ "Рождества Крестителя Господня", сказав; "Потрудитесь и вы с народом, жить-то с народом будете". В этих словах Виктор Алексеевич почувствовал назидание. Принимая образ, он с непривычки смущался, но скоро обошелся, и ему чувствовалось, как хорошо идти с народом и петь.
- Я не ожидал, что этот крестный ход оставит во мне глубокий след, - вспоминал он, - явится сдвигом в моей духовно косной жизни, вызовет чувства и мысли глубокого содержания. Это были мгновения мыслей-ощущений. Несу образ, не чувствуя даже, что несу, и от этой поющей толпы, от лиц, обращенных к небу, от сверканья позлащений, от глаз, от умиления-радости носителей иконного благолепия передавалось мне чувство связанности моей с толпой, с захватом высоким делом, которое она свершает, с полями хлеба, с перезвоном от Покрова, с голубизною неба. Это были миги мысли, как бы ожоги мыслью от чего пробегало дрожью, намекающим во мне новым чем-то: "Вот это его правда, народная, его устремленье к Абсолютному, укрытие под недосягаемый покров от тяжелой жизни", - и: "Хорошо, что я с ним он так же в эти минуты стремится ввысь, как я стремился, отыскивая Начало и Абсолютное но я готов был убить себя от сознания тщетности познать все, а народ, плечо к плечу, сердце к сердцу, в чудесном подъеме духа, не сознавая - знает нет, проникнут Началом этим и этим Абсолютным"
Так опаляемый, в искрах мыслей, от единения с народом, сплотившимся радостью потрудиться для благолепия, "для души", Виктор Алексеевич не слышал, как ступают ноги, и этот ход с народной святыней показался ему мгновеньем. Но за это мгновенье он все замечал и слышал. Помнил, как на повороте в Уютово, когда показались столбы въездной аллеи, золотилась-сияла белыми лилиями икона Покрова, как светилось Даринькино лицо, выбились локоны из-под лазоревой повязки, пылала ее щека Помнил, как Карп ласково покивал ему, и сияла его благообразная костромская борода. Приметил Анюту даже, в канареечном платьице, как радостно-пугливо несла она священное для нее, - кропило, сунутое ей в руки Пимычем на ее слезное моленье - "чуточку понести чего божественного". Несла она это чудесное для нее кропило вдохновенно, держа обеими руками перед собой, как свечу, и ее неприметное лицо с носом-пуговкой показалось Виктору Алексеевичу прелестным. От этой, такой раньше незаметной Анюты его осветило мыслью: "Все мы - одно перед Непостижимым, маленькие и незаметные и все в какой-то миг поможем измениться и стать прекрасными в устремленье к тому, что так ищем и вдруг откроем!" "Все мы единым связаны, одному и тому же обречены, как перст" Мысль не закончилась, вспыхнула другая: "Откуда такая красота в лицах, в ликах? откуда такое вдохновенье персти? скрепляющая общность, устремленность к небу?
откуда все, до скудоумной Поли, теперь - вдохновенно-взыскующий тростник?" - переиначилось в нем паскалевское "мыслящий тростник". И всплыло, связалось с принятым образом Предтечи давно, казалось, забытое, заученное в училище, слышанное в детстве, читанное во дни Страстной: "Что смотреть ходили вы в пустыню? трость ли ветром колеблемую?.. Что же смотреть ходили вы? пророка? Да, говорю вам, и больше пророка" Вспомнив эти слова, он почувствовал в руках образ, а то не чувствовал. Вызвал воображением пустыню и - "Эти, все, знают и чтут его, и Даринька уповает тысячелетия протекли, а вот, все живет, влечет"
Тут оборвалась его мысль: он увидал суровый лик Матвевны. Она - ход поворачивал в аллею, и видно было голову шествия - несла запрестольный крест, повитый зеленью с гроздями рябины, горевшими на солнце. Она шла сильным, мужичьим шагом, высокая, прямая, поднявши крест. Этот суровый лик, решительная поступь и высокое держанье большого, тяжелого креста изумили его и тронули: в этом почувствовалось ему значительное и строгое. "Что я вижу!.. - спросило в нем. - Как это глубоко и как чудесно!., и она это чувствует, и потому лицо ее сурово и крепок шаг удивительный наш народ". Когда так думал, почувствовал горячо в груди и в глазах. И услыхал: "сокровище благих и жизни подателю приди и вселися в ны и очисти ны от всякий скве-э-рны-ы" - и напевно слился со всем народом. Пели различно, простонародно, сильно, отсекая и вынося, где велит душа, н выходило мощно, словно пела сама земля. Слышал бодрящий шепот: "Сам анженер несет" Это всем прибавляло духу. Об этом крестном ходе говорили после по деревням.
Было полное благолепие. Пришло народу - пришлось переставить помост на луговину перед домом. Над помостом высилась сень, "воздушная беседка", сквозная, повитая хвоей и цветами, - так Дормидонт надумал.
Вносили иконы в дом, окропляли святой водой. Носили и по службам, и по хлевам. Даринька попросила пронести по яблонному саду. Кропили тихие яблони, сникавшие от плодов. И тут отец Никифор читал молитву - "от всякаго вреда соблюди невредимы, благословляя тех зде жилище". Дормидонт слушал умиленно: было его здесь шалаш-жилище.
Угощали завтраком и чаем причт. На луговине, после поднесения хлеба-соли на ручнике, в коклюшечных кружевах искусных, угощали народ, и не с одного Покрова пришедший, Хозяева выходили, их благодарили за угощение и ласку, желали жительствовать в благополучии. Растроганная Даринька сказала:
- Спасибо вам, милые какая нужда будет - скажите мне поможем
Заговорили гулом-благодарением. Вышел речистый, по прозвищу Голова, и сказал за всех:
- Слово ваше золотое. И наше вам будет в полновес. Не будет отказу нашего во всякой помочи. Помолились, нагостились припечатали.
С обедом запоздали. До ночи стоял в Уютове светлый дух, праздничное во всем светилось. Сказала Матвеева Дариньке:
- Так все хорошо было, барыня, сказать нельзя. Пондравилнсь вы покровскнм нашим.
Похвалила - дополнила чашу радости.
XX ИСПЫТАНИЕ
- С этого торжества, - вспоминал Виктор Алексеевич, - я как-то освежился, и мне казалось, что случится что-то очень приятное. Неприятности позаглохли, я старался о них не думать. Разумею семейные неприятности. Казалось, и Даринька о них забыла. О разводе с женой не говорили больше. Я набавлял отступного, адвокат писал ей, - ответа не было. После назначенного отцом Варнавой послушания - "вези возок" - Даринька как будто примирилась с положением. Я боялся какого-нибудь подвоха, - могли мстить нам скандалом, - и принял меры. Жизнь устраивалась. Даринька отдалась хозяйству и задушевному деланию. Я был счастлив, и мне почему-то казалось, что будет еще лучше. А что "еще лучше" - не представлял: что-то "самое главное". После уже понял, что в жизни "самое главное".
Вскоре случилась маленькая неприятность, вместо ожидавшегося "еще лучше".
7 июля, под Казанскую, Даринька собиралась идти ко всенощной. Сидела за чаем на веранде, Алеши не было. Пришла Матвеева и сказала, что становой приехал, "нелегкая принесла". Виктора Алексеевича кольнуло.
Плотный, кургузый становой вытирал пот с лица, чайку с лимончиком принял, но от водочки отказался: "Жарынь-с да и по долгу службы уж пришлось маленько освежиться, три дня мертвое тело прело, порезали на покосе парня, махонькая драка вышла хватили с доктором, отшибить дух". Извинился за беспокойство, да мимоездом кстати уж поприветствовать, и справочки насчет новоприбывших: "Время нонче, сами знаете, тьма-с строгие предписания от губернатора, все чтобы были на виду". Виктор Алексеевич показал, "а кто с нами прибыл, - в конторе". Внося в ведомость, становой спросил: "И при вас супруга Дария Ивановна Вен-де грамер?" Виктор Алексеевич поправил и объяснил: "Жене я отдельно к доктору в Москву придется ездить, закупки"- и смутился, поймав взгляд Дариньки. "И хорошо-с, - сказал становой, допивая чай и вытираясь, - злющее время, опять в Мухине поджог, в окружности пока, слава Богу, тихо, все на виду а в Зазушье опять листки подметные - внушительно подмигнул он. - Стриженую одну видали в Казакове, завтра чем свет туды ф-фу-у да она, шельма, в Бобыри, поди, перестегнула, завтра там ярмонка мечусь, как волк на гону да еще господин исправник требуют: Ты, Бабушкин, хочь одну мне стрыженую пымай, приставлю! Да рази их устегнешьдо чего чутки, черти!.." - "Да, да понимаю, понимаю" - поддакивал Виктор Алексеевич. Получив положенное, становой укатил на дрожках.