Страница 15 из 40
Осталось и другое, маленькое совсем, но сколь чудесное!.. Слушая пение, он посмотрел за окно - и увидал поразительное.
Окно было открыто. За ним было только чистое голубое небо. С коленей не было видно земной дали - только небо. И на этом небе, на его пологе лазурном, тихо покачивалась ветка. То была ветка розового шиповника: только ветка с розовыми цветами виделась из-за оконницы, будто висела в воздухе. И на этой ветке покачивалась птичка с розовым горлышком. Она тихо покачивалась - только что вот-вот села. Покачивалась и, вытягивая шейку, заглядывала в окно, - заглядывала как будто с любопытством: "А что тут делают?.." Он не удержался и шепнул Дариньке: "Взгляни скорей птичка" Она взглянула, невольно, чуть с досадой, что отвлекает в великий миг, и увидала птичку, малиновку: малиновка заглядывала в церковь, вытянув шейку, присела и порхнула, и все качалась пустая ветка. Взглянула на Виктора Алексеевича светло, будто благодарила взглядом. После сказала: "И малиновка радовалась с нами всё поет Господа".
Этот случай с малиновкой привел его в восторг и утвердил светлое настроение. После обедни, приняв почетную просфору, он прошел с Даринькой в придельчик, смотрел образ и признал, что выражено удивительно, как бы свет во тьме. Смотрел "родословное древо" в рамке, а Даринька светила свечкой.
В благостном настроении они пошли к настоятелю. Вспомнилось, как после экзаменов приезжали семьей в имение и в первое воскресенье, после обедни, ходили к батюшке, пили парадный чай и ели горячий пирог с зеленым луком и яйцами. Виктор Алексеевич пошутил: "А пирог с зеленым луком и яйцами будет? очень его люблю".
Было радушно, чай пили на террасе и ели горячий пирог с луком и яйцами. Виктор Алексеевич рассказал случай с птичкой и очаровал благодушием и простотой. Провожали всей семьей "до овсов", любовались Уютовом и расстались, очень довольные. И кругом все было благостное и ласковое.
Проходя парившим малинником, полюбовались обилием малинным. Укрытая в низинке, малина вызревала раньше. Немолчный пчелиный гуд стоял здесь, пахло малиновыми духами. Карп, праздничный, бывший у обедни, любовался на благодать, - "Уж и малина!..". От кухни тянуло пирогами. Листратыч, в белом параде, орудовал с кастрюлями. Даринька справилась, что сегодня к обеду, - малина со сливками?
- Бу-дет, бу-дет, все будет! - выкрикнул Листратыч бауточку. - Спаржа, сос-пританью, курячий бульон-шпинат, слоеные пирожки паровые цыплята в молодом картофельце, сос-укроп-с малина в сливках сладкие подремушки на сахарной подушке!..
За праздничным чаем восхищались кружившеюся живой клубникой: на столе кружилась тумбочка, осыпанная клубникой и земляникой, смотревшими из дырок, - как перед Пасхой на окнах магазинов вертушка с пасхальными яичками. Вызвали Мухомора, и Виктор Алексеевич подарил ему три рубля - "на книги". Дормидонт сказал обычное: "Все это пустяки", - и галантно раскланялся. Даринька сказала: сегодня праздник, а он все в том же ужасном балахоне.
- Зачем вы так боитесь каких-то мух!
Дормидонт растерялся, оправдывался, что эта нечисть всех может погубить и рад бы, и "тройка" есть триковая, московская, да
- Но все это прошло! - сказала Даринька, - я за вас молилась, и теперь никакие мухи не могут повредить вам!..
Дормидонт выкинул руки и воскликнул:
- Молились?!.. Ежели вы моли-лись я спокоен! У меня все ваши слова записаны!..
К обеду все дивились: Мухомор в московскую "тройку" обрядился! Виктор Алексеевич высказал Дариньке, как она психологически чутко сумела подойти к этому казусу: явная мания - мухи эти.
- Не знаю, что такое мания, но я действительно за него молилась. Мне кажется, не мухи у него это, а его пугает грязь, греховное, и он мучается этим. У него удивительно чистая душа, как у ребенка. Его испортили какие-то "петровцы" неверы, да?
- Да, студенты. Но это довольно сложно
- Не сложно, а безумцы! - сказала она с сердцем. - Такие же, как и ты?..
- Ты высказала любопытную мысль олицетворение грязи в мухах. Мне понятно это, ты, кажется, права.
- Теперь понятно - сказала она с укором, - ты все знаешь, а не думаешь о "грязных мухах".
- Нет, я думаю - задумчиво сказал он.
Увидали в комнатах опять повешенные семейные портреты: утром Алеша поместил их на старые места. Он тут же и появился.
- Вот лучший портрет мамы. К писал ее в шестьдесят первом году, ей было двадцать пять лет. Только она тут не вся.
На бирюзовом небе, в раме окна, будто у балкона, стояла, в пояс, светлая, юная совсем, с тонким, прелестно округленным лицом, в три четверти, - всматривалась, чуть вверх. Она была в легком, открытом пенюаре, в уложенных на голове косах, как причесывались тогда. Лицо нежное, с чуть приоткрывшейся нижней губкой, как у детей, в удивлении. Глаза - ласково-изумленные, большие, голубоватые, "мерцающие, - подумал Виктор Алексеевич, - озаряющие". Он вспомнил эти глаза: там, в Страстном. Эти радостно-изумленные глаза смотрели в небо, отражали его в себе.
- До чего же удивительно!.. - воскликнул Виктор Алексеевич.
Он другое хотел сказать. Вечером он сказал ей. Она не находила этого: бывает сходство. Вспомнила, что говорил Пимыч, Надя
Смотря на портрет, Даринька "вся была как бы вознесена", вспоминал Виктор Алексеевич, - не слыхала, что ее спрашивал Алеша, нравится ли мамино лицо. Он вглядывался в Дариньку, переводил взгляд к портрету и в этом взгляде было изумленье.
- И вдруг, - рассказывал Виктор Алексеевич, - у Дариньки чуть приоткрылась, чуть сникла губка совсем, как на портрете. Бывает так у детей. Она смотрела, как та, в небо. Это уловил Алеша, чуть отступил, и в лице его был испуг.
Виктор Алексеевич думал, какое поражающее сходство. Даринька сказала едва слышно: "Какая чудесная, чистая"
- Это какой-то миг в ней - сказал Алеша. - Мамино лицо так живо, так многообразно. Говорила всегда, что ее умягчили тут, одевичили даже восвятили. К удалось, такой она бывала даже позже, когда я уже научился видеть.
В тот же день Виктор Алексеевич написал знакомому знатоку российских родов, прося сообщить, что может узнать о роде, особенно о бароне Федоре Константиновиче, который, по слухам, застрелился. Написал и адвокату: не жалеть расходов, разыскать и опросить лиц, служивших у барона, особенно - кто из молодых женщин жил у него в такие-то годы. Дал ему все, что было у него в дневнике, с неясных рассказов Дариньки.
XIX ПОДНЯТИЕ ИКОН
Узнав от Матвевны, что покровские придут поздравить с новосельем и принесут хлеб-соль, Даринька распорядилась.
Перед верандой устроили помост и накрыли чистыми простынями. Дормидонту Даринька сказала, чтобы побольше цветов, будет Высокое Посещение, молебен о благоденствии всех здесь живущих и всего, до последней травки. Дормидонт записал в тетрадку. Послала в город закупить угощенье для народа. Узнав, что баб дарили платками, а мужиков ситцем на рубахи, нашла, что мало это, - бабам надо дать по полтине, а мужикам по рублику. Купили сластей, подсолнухов, пива-меду и хлебного вина - всего вдосталь. Все весело суетились, словно к Светлому дню готовились.
Воскресенье выдалось, как Петров день, - ни облачка. Все ушли в церковь. Счел долгом присутствовать и Виктор Алексеевич. Даринька не просила, чтобы и он присутствовал, - знала.
- Она так меня изучила, угадывала мои мысли даже! - говорил он. - В это воскресенье, оставшееся во мне, до вдохновенного блеска в ее глазах, до белого платься с приколотыми васильками, она была как бы вознесена над всем. Когда стали выносить иконы, она шепнула: "Ты примешь Крестителя Господня", - и так взглянула, словно мне в душу заглянула, прося и - веля. Я растерялся. Никогда не носил икон, а тут, во всем этом благолепии, на всем народе Она видела мое смущение, улыбнулась, как бы жалея меня, и повторила: "Да, да я уже сказала батюшке". И я принял.
Дариньке пожелалось, чтобы подняли и Святителя, и она удивилась, что нет иконы Святителя, а написано на камне в заломчике и одето рамой, как кивотом. "Пожелала так зиждительница, - не тревожить Святителя, а всегда чтобы был над нею", - сказал Пимыч.
Несли иконы крестным ходом, со всенародным пением "Царю небесный", в ликующем трезвоне. Впереди нес на древке фонарик с крестиком батюшкин Сережа, весь в фонарике, в высоте небесной. Четыре за ним хоругвицы, повитые цветами, убранные лентами и солнцем, запрокинув головы, благоговейно-строго, несли Листратыч с Егорычем, Агафья, Поля. Так водится: куда подымают, с того места и трудники. Благообразный Карп и кучер Андрей приняли тяжелую икону Спаса. Престольную - Покрова понесла Даринька с Танюшей. Николая-Угодника, старинную, несли на расшитых ручниках Алеша с внуком Пимыча. Икона