Страница 14 из 40
- Не помню А Мария Египетская!.. Это у духовно сильных натур, особенно у нас. Лиза у Тургенева а у Достоевского, какие натуры!.. Помните, как говорит Апостол Павел о "горячих" и "хладных"?.. Вот это в нас - мы страстно принимаем жизнь, чувства
Дарья Ивановна отметила в своей "записке к ближним", что она "пила сладчайшия слова" Нади, и было в этих словах "смущающее и тревожащее".
XVII В ДЫМУ КАДИЛЬНОМ
- И вдруг совсем no-новому показал себя, дивную школу выстроил. О ней писали. На открытии были известные педагоги, Ушинский даже. Олюшеньке прислал почетное приглашение, но она уже болела. После граф Толстой приезжал смотреть, остался недоволен почему-то и сказал Кузюмову: "Не пыль в глаза, а свет в душу надо! на такие деньги три школы можно завести". Кузюмов ловко ему ответил: "Вы, граф, за всех светите в вашей Ясной". Толстой засмеялся, сказал: "Ловко вы светите в Ясной!" Умный Кузюмов.
Дарья Ивановна поминает про этот разговор в "записке":
"Меня взволновал рассказ Нади, особенно про гусара. Я подумала: это Дмитрий В. И была рада, что он держал себя целомудренно. Видела я ту барышню, много спустя, в Шамординке, в обители, созданной батюшкой отцом Амвросием. Какая чистая, строгая подвижница. Как знаменательно: шутка пременилась в пример высокий волею Господа. Как же не научаться сим? О, тайна промышления Господня!"
- И вот, - продолжала Надя, - вошел он в церковь. Я сразу почувствовала что-то произошло: зашептались. Гляжу - все смотрят, а лица совсем испуганные. Сначала он стоял у дверей. Вбежала Манюшка с вашими цветами, даже его толкнула, и всех распихивала, как чумовая. Тихо было, Володёк Шестопсалмие читал, а она на всю церковь скрипела, будто ее душили: "Да пропущайте скореича, твиточки барыне!" Конечно, он слышал, смотрел, кому эти дивные цветы. Как он смотрел, когда вы возлагали на налое! Чтобы лучше вас видеть, перешел направо, где "Вход Господень в Иерусалим". Вы опустились на колени. Вы особенно преклоняетесь, как никто, духовно как-то, все любовались И вот "Хвалите" Все стали на колени, Пимыч поджег зажигательную нитку паникадила. Петра и Павла у нас большой праздник, полное многосветие, полиелей. Да солнце еще, хрусталики А он так и остался стоя, откинулся к стенке: и я вижу с ужасом: в руке у него нагайка! Чуть не сорвала на выносе, так смутилась. Евангелие это дивное "Симоне Ионин, любиши ли Мя". Взглянула, чувствует ли он это? Все так же, у "Входа в Иерусалим", смотрел к вашему окошку. Вы слушали коленопреклоненно, вашего лица не было видно. И так велелепно, в дыму кадильном!.. Потом понесли в придельчик лилии. Вы показались мне светлым ангелом! Эти рукавчики с "плечиками" - крылышки! Как же он смотрел!..
А я думала: "Смотри, это не твоя тьма!" Смотрел, как давали вам дорогу, любовались Темное его лицо напряглось, перекосилось как-то и я вдруг подумала, как осенило меня: "Он весь захвачен" Боже мой, вы так напомнили мне Олюшеньку!.. Простите меня, но я не могу утаить от вас мысль вдруг: может быть, и ему напомнили?..
Даринька смутилась, растерялась. Едва промолвила:
- Что вы, что вы откуда это у вас не знаю, что общего
- Ну, простите меня, я иногда так сболтну Но, право, мелькнуло так. Вы вошли в придельчик, и он ушел. Почему вы грустны?..
- Нет - растерянно вымолвила Даринька, - устала я.
- Да забыла вам сказать. Когда хоронили Олюшенъку, он провожал до могилки, подошел к Костеньке и молча пожал руку. Все-таки он несчастный
Даринька не ответила, покусывая травинку.
- Звал Костеньку к себе. У него огромная библиотека, вся философия имеется. Костенька как-то ездил за книгами. Когда узнали, что усадьба продается, он давал "сколько хотите". Мальчики хотели продать с выбором, многим отказали, и ему. Ваш муж был в мае, понравился им совсем непрактичный, говорили. И папа их такой был. И Олюшенька наша. Их растрогало, когда ваш муж сказал: "Моя жена очень любит цветы, и так тихо тут, а ей это необходимо, она очень была больна". Вы были сильно больны?..
- Да, раньше. Хотелось тишины, уюта потому и зовем Уютово.
- А было Ютово! Как удивительно!.. И продали вам. Мама тоже очень любила тишину. Так им было легче расставаться. Кузюмов через других пробовал, но Матвевна как-то узнавала. Боялась: "Ну-ка темный гнездышко схватит наше!" И вот Господь послал нам вас. Олюшенькина душа теперь спокойна.
Даринька пошла в Уютово, стараясь удержать мир в душе, гоня тревожащие мысли, не сознавая их. Что-то неопределимо смутное осталось от рассказов Нади, и это смутное мешалось со светом тихим от лучезарной всенощной.
На "Фаворе" она остановилась, полюбовалась на розовую от заката церковь. Повернулась к Уютову и увидала над ним, на закатном небе, розовых голубей, кружившихся в блеске над усадьбой. Сказала, радуясь:
- И белые голубки у нас как все чудесно!..
Пошла, в мире, и в сердце ее пело- Аллилуйа.
XVIII ЖИЗНЬ ЖИТЕЛЬСТВУЕТ
Виктор Алексеевич благостно вспоминал о первой поре в Уютове, безмятежно-светлой.
Он радовался, что смущавшие Дариньку "знамения", мешавшие вполне отдаться жизни, кончились. Она стала живей, свободней, земней. Это делало ее доступней. Настала жизнь, то, что называется - "жизнь жительствует", где-то удачно сказано, помнилось. Эта "живая жизнь" открывалась ему в Уютове впервые, в хозяйственных даже мелочах. Он охотно выслушивал советы Матвевны прикупить смежную рощу, которую можно почистить, будет дров года на три, и усадебка округлится; говорил с Карпом о лошадях, о починке экипажей, о поросятах. И было ему приятно, что Даринька участвовала в этих разговорах, понимала все лучше его, и Матвевна с Карпом соглашались с ней. Виктор Алексеевич переживал хозяйственный захват, ему как бы открылось, - прочел недавно "Анну Каренину", перевоплощался в Левина, - что труд "на земле", жизнь "от земли" - самая здоровая и чистая, самая даже красивая. Как хорошо, что купили Уютово! Он высказывал свое Дариньке. Она говорила:
- Будет еще лучше, ты увидишь.
Что же могло быть "еще лучше"? Время шло, и он чувствовал, что теперь было "еще лучше". В Москве ему казалось, что в захолустье никакой жизни нет, все изо дня в день, ни интересных лекций, ни концертов, ни обедов в "Эрмитаже" с Даринькой: он хотел привить ей вкус к жизни и развлечениям и сам увлекся. А теперь, в захолустье, открывались радости, на рассеянный взгляд едва приметные, но, если вдуматься, полные глубокого смысла, - радости бытия. Ему приоткрывалась не уловимая тугим ухом симфония великого оркестра - Жизни. Он спрашивал себя, почему же раньше ее не слышал, почему бывало скучно, почему ему слышался только шум?..
Эта симфония открылась ему с первых же дней в Уютове. Он услышал, как одухотворенно поет соловей, "высказывает себя". Почувствовал, как каждый цветок дышит своим дыханьем, единственным, не сравнимым ни с чем другим: жасмин, лилия, резеда, петуньи как высвистывает зяблик, поет малиновка, выигрывают витютни свое уррр-уррр как деловито гудят и реют пчелы в малиннике, кудахчут с заливом куры, квохчут с цыплятами нэседки, звенят жаворонки в лазури, кричат петухи вот так, а ночью совсем иначе, "как бы вещая что-то", и почему-то в урочный час - и все эти песни, дыханья, крики связаны чем-то общим, что-то творят единое - чудный какой-то гимн. Ему думалось, что все точно и мудро поставлено на место, назначено для чего-то, подчинено закону, до самого неприметного, до толкунчиков в солнечном луче, - "к теплу", по словам Матвеевны, - и во всем знак и мысль, и эти знаки и мысли, понятные Матвевне, Егорычу, Карпу, Анюте даже - ему, инженеру-астроному, пока еще непонятны, но "непременно надо заняться этим, тут что-то есть". Это "что-то есть" как-то соприкасалось с еще таинственным для него внутренним миром Дариньки.
Он был склонен к глубокомыслию. Но прежние размышления были совсем иные, "голые упражнения рассудка", без ядрышка, без плоти. А тут, в Уютове - что за диво? - самое как будто неприметное вызывало живые размышления, закладывало в нем какую-то важную постройку.
В такой умягченности душевной, в радостности от новой Дариньки, расцветавшей жизнью от этой жизни по-новому, он забыл деловые планы, перестал кабинетннчать, отдыхал. Взял двухмесячный отпуск, в депо не ездил, - купался в уютовском приволье.
В Петров день охотно пошел с Даринькой к обедне. Церковь ему понравилась, а праздничные бабы, глазевшие на него, напоминали детство, лето в имении отца. С улыбкой слушал, как шептались, оценивали его: "И супруг красивый какой, звезда селебрена инерал". Понравилось и пение, и батюшка. "Артистически возглашает" - шепнул он Дариньке, но она укорительно повела глазами. Глазами она просила, когда надо преклониться, и он слушался и любовался, как она вдохновенно преклонялась. До конца дней помнилась ему эта обедня вместе, как возглашал в алтаре священник: "Твоя от Твоих", как пели: "Тебе поем, Тебе благословим" Он почувствовал особенное благоговение - и от песнопения, и от милой головки, чутко склонившейся, от локончика, игравшего в дуновении полевого ветерка