Страница 50 из 61
Было все то же, как недавно, на "Коньке-Горбунке", и, кажется, самая та ложа, и ароматная теплота и шорох, и сверканье, но Вагаев теперь был ближе. Блестящий и обаятельный, с восторженными глазами без усмешки, чего-то ждущими, он держал затянутую перчаткой ее руку и объяснял ей "Фауста". Радостные его глаза встречали ее глаза, она отводила их - и чувствовала к нему влечение. Не жарко? Может быть, снимет сорти-де-баль? Нет, не жарко. Она смущалась, что он увидит ее, т а к у ю. Он говорил о маскараде. Почему танцевать не будет? не умеет?!.. Этого быть не может. Она танцевала немного вальс, до т о г о, до монастыря, ее научил а барышня, дочка домовладельца, ей очень нравилось, но она забыла. Но это же так просто, забыть нельзя!.. Она сама увидит, как это легко и просто. Нет, нет, он ее пригласит на вальс Все, что она ни делает, все прекрасно. "Милая, Дари - нежно шептал Вагаев. - Вы не откажете? Знаете что, мы с вами сейчас прорепетируем! сейчас будет прелестный вальс, и мы протанцуем под сурдинку можно?.." Даринька страшно взволновалась.
Музыка сделалась веселой, громкой. Выступали на сцене горожане, женщины в чепчиках переругивались с девчонками, старички что-то шамкали, смеялись и ловко стучали костыльками под хохотки. Проходила скромница Маргарита, в белом, Фауст приветствовал ее поклоном, размахивая шляпой, Мефистофель гримасничал. "Идемте, - подал Вагаев руку, - сейчас заиграют вальс".
В салончике он раскрыл ее, очаровался, обнял за талию, она, зардевшись, положила ему на плечо руку, и они, зачарованные вальсом, необычайностью и друг другом, тихо кружились и кружились. "Чудесно вальсируете, мягко склонитесь еще ко мне не бойтесь меня, Дари" - шептал Вагаев и обнимал глазами. У нее закружилась голова от непривычки. Он опустил ее на диванчик и стал перед ней на колени. "Я совсем забылась что вы только делаете со мной!.," "Скажите, что сказали вчера, в метели, - шептал Вагаев, - повторите, что любите скажите!.." "Пойдемте", - сказала Даринька и быстро взяла накидку. Он взял у нее сорти, прикрыл нежные ее плечи и поцеловал неожиданно у ожерелья. Она шатнулась, взглянула горячим взглядом и сказала: "Вы обещали я согласилась ехать, и вы!.." И она вышла в ложу. Он сел за ней.
На Мефистофеля наступали - крестили крестами-шпагами. Он корчился и злобно извивался. Высокий красавец воин, в желтых высоких сапогах, молился за дорогую сестру. Даринька жалела, что обошлась с Вагаевым так резко, заглянула через плечо и улыбнулась. Он ответно, но виновато улыбнулся. Она шепнула, что "Фауст" ей очень нравится.
Валентин пел у самой рампы, прикладывая руку к сердцу:
Ты защити ее
От зла, от искушений
Сцена с ожерельем Дариньку очень взволновала. Мефистофель, в кровавом свете, пугал ее, Томящая негой музыка, роковой поцелуй-падение и торжествующий хохот Мефистофеля - смутили. Вагаев спрашивал, нравится ли ей эта сцена. Ей нравилось, но она боялась ему сказать.
Подали фрукты, оршад и шоколадные конфеты с ромом. Вагаев помнил, что она любила - с ромом. Гуляли в коридоре, Даринька не хотела идти в фойе. Вагаев ей напомнил, что она что-то ему хотела про барона?.. Она ему рассказала все. Он страшно возмутился и по-бледнел. "Тетя Паня"? Какая ложь! У него ничего с ней не было, да и не могло быть. Когда-то была за старым интендантом, потом стала любовницей барона, теперь - об этом он говорить не может. Барон безумствует! Неужели она, у этой твари! "Чистая, святая в этой яме!.." Отказывался верить. Она ему сказала, как охватило ее отчаяние и как сохранило ее чудо, - явилась матушка Агния и Карп ей открыл весь "ужас". Карп? тот самый? "Молодец Карп!" - без усмешки сказал Вагаев.
Опера кончилась, Маргарита все-таки спаслась, ангелы взяли ее душу, лукавый с грохотом провалился в ад.
- Князя Вагаева карету-у!.. В "Эрмитаж"!
Ужинали в отдельном кабинете. Было шампанское. Слышно было - играли вальс. "Позволите тур вальса?" Вальс увлекал ее, она позволила. С шампанского ли, от конфет ли с ромом - ей стало дурно, "будто остановилось сердце". В памяти Дариньки осталось, как побледнел Вагаев, обнял ее и, поддерживая, повел куда-то.
После короткого забытья - минута, сколько?.. - она не помнила, - югда открыла она глаза, Вагаев стоял возле дивана на коленях и целовал ей плечи. Он был взволнован, глаза блестели. Он говорил бессвязно, он безумно счастлив, что она его любит, любит что она с ним уедет, станет его, совсем что он разорвет преграды и все сломает, что без нее нет жизни. Она говорила э т о?! что "с ним уедет"? Она ничего нe помнила, чувствовала полную разбитость. Он целовал податливые ее руки, просил: "Скажите, повторите, что сказали". Лицо ее горело. Она сказала, что ничего не помнит. Ах, в маскарад еще
Она поднялась с дивана, он помог ей. Не кружится? Нет, прошло. Выпила воды, поправила перед зеркалом прическу. Он подошел и обнял. Она, "ничего не соображая, растерявшись", сказала в зеркало; "Ой, изомнете платье" - обернулась и обняла его. Это был "грех невольный", так она после признавалась. Тут же пришла в себя, вырвалась из его объятий и оградила себя руками: "Нет, не надо нет, нет!.." В "голубых письмах" Вагаев говорил ей, что она была "повелевающе-прекрасна", и он перед ней склонился. Т а к о й он никогда не видел, т а к о й и нет.
У Благородного собрания лежали горы снега, наскакивали конные жандармы, метались флаги, вздымались дышла бешеных лошадей, кареты Газовые языки трепало, откуда-то летели искры, лепило снегом. Красно-золотые великаны с булавами распахивали звонко двери. Вагаев вел Дарнньку по бархатному ковру пышно-нарядной лестницы, уставленной лаврами и пальмами. В зеркале во всю стену было видно, как им навстречу медленно подымалась такая же голубая, бледная, с прелестными нежными плечами, и красавец гусар в жгутах, в снежно-крылатом ментике. Маскарад был в разгаре. На широкой площадке, в зеркальных окнах, прогуливались фраки и домино. Все смотрели, - казалось Дариньке. Вагаев был празднично-параден, как в Светлый День. "Какая пара!" - слышала ясно Даринька.
Маскарад был парадный, "под покровительством", - "в помощь братьям-славянам". В бриллиантовых шифрах дамы продавали бутоньерки в национальных лентах. Даринька украсилась цветами. Они проходили в белый колонный зал, мимо зеркал на бархате, дробясь и повторяя блистающие Даринькины плечи над голубым "ампиром" и алое с золотом жгутами, в пестрой толпе болгарок, юнаков, черногорцев, рыбачек, капуцинов, баядерок, розовых бэбэ, засыпанных цветами "добровольцев" Полумаски загадочно шептали: "Узнай, кто я?" Амуры-почтальоны с колчанами разносили на стрелках "раны" и "бийе ду" - признания. Даринька терялась: амуры налетали роем, касались стрелкой, щекотали плечи. Вагаев восхищался: "Вот успех!" Белые колонны, люстры, люстры Бескрайний зал вдруг уходил куда-то, вспыхивал, терялся, пылал сверкающими поясами люстр, в колоннах, между колонн, сиял огнями бриллиантов, плечами, играл глазами, отблеском пластронов, лысин, муара, фраков, дышал духами и цветами. На хорах, в люстрах, над люстрами, под люстрами играли вперемешку два оркестра: духовой - военный и струнный - бальный. Над ними, под плафоном, заглядывала на жаркое веселье в окна-арки черная ночь в метели.
"Вальс г р а ф и н я?.." Вагаев почтительно склонился. Они кружились, позабыв о всех.
Когда они сидели за колоннами, к ним подошел барон, блистающий, во фраке и с гвоздичкой. Поражался: да где же они были столько? Воскликнул в раже: "Молюсь, благоговею!.. венчик, венчик!.." Просил - на вальс: один тур вальса! Даринька отговорилась: так устала. "У-ста-ли - барон прищурился и усмехнулся, - Дима уже утомил, успел!.. Но со старичком - то неутомительно!.." Барон был совершенно невозможен, навязчив, лизал глазами, смотрел на ожерелье? "Но позвольте хоть показаться с вами показать вас!" - "Снизойдите, - просил Вагаев, - дядюшка влюблен немножко, но это, право, не опасно". Даринька пошла с бароном, Вагаев остановился с адъютантом. Барон, красуясь, водил ее по залам, по гостиным, показывал огромную Екатерину, говорил: "Вот
женщина! любить умела!" Представлял каких-то, важных. Ей целовали руку, перед ней склонялись, преклонялись. Женщины оглядывали затаенно, остро: "Мила" Древний генерал в регалиях и ленте, на костылях, всхрипел с одышкой: "Бо-ог мой! но до чего же она хороша живая Кэтти!.." Так называли в своем кругу когда-то графиню Д. "Слышите?.. - польщенный, скрипел барон, косясь на ее плечи, - живая Кэтти!., Вы - г р а ф и н я к р о в и ка-ак все смотрят, какой успех!"