Страница 49 из 61
У Большого театра неожиданно встретили барона. Он был в балете, на утреннем спектакле, смотрел "Дочь фараона". Был возбужденно весел, сипел сигарой, дышал вином. Барон закидал вопросами, льнул и лизал глазами. "Ну, не скучаете? а Виктор гуляет в Петербурге? Дима успешно развлекает? Гусары знают, как развлекать прелестных Стойте, кажется, маскарад сегодня было назначено 2-го, из-за метели отменили Эй, шапка бал-маскарад в Собрании?.." - "Так точно-с, ваше сиятельство, 4-го, сегодня-с!" Не поехать ли в маскарад? Никогда не бывали в маскараде! В Благородном собрании, ни разу?! Но это же ужасно!.. Барон убеждал Диму: бесчеловечно, непозволительно, преступно, не показать Дариньку Москве не показать Дариньке Москву! Вагаев улыбался. У дядюшки превосходная идея! Совсем семейно, с почетным опекуном, с эскортом можно? Платье? Сейчас же к Минан-гуа, огромный выбор, и маскарадные. Даринька растерялась, не решалась. Можно и домино, и стильное, и Барон уверял, что святки на то и созданы, чтобы маскарады женщины расцветают в маскарадах. Надо всего попробовать. Один раз в жизни даже и мона Барона звали. Он не хотел и слушать отговорок, взял "честное слово женщины", что Даринька непременно будет. "Дима же завтра уезжает, можно ли быть такой жестокой?!"
"Чудесно! - восторженно говорил Вагаев. - Вечером слушаем Травиату. Вы не слыхали Травиаты!.. Вы не можете отказать, не можете" Он поманил посыльного и заказал ложу бенуара. Блестящая идея! Даринька восхищалась платьем?.. "Помните, на портрете, моя бабка в Разумовском? Еще вы сказали: Какие были платья? Такое будет!"
Лихач подал. Они покатили на Кузнецкий, на Дмитровку. Опять помело снежком.
- Даринька потеряла волю, рассказывал Виктор Алексеевич. - Восторженная ее головка закружилась. Конечно, особенного чего тут не было, если отбросить щепетильность. Платье для маскарада Ее одевали для веселья, выбрали на прокат "эпоху". Святочная игра. Дариньку это закружило. И все устроилось. Они достали в шикарном французском "доме", у Минангуа ли или у кого там чудесное платье, "для императорского маскарада", воздушное, бледно-голубого газа, в золотых искорках и струйках это, как называется "ампир", талия под самой грудью Помните, на портрете, Жозефина? Начала века, с пеной оборок, рюшей, какое надевали прелестные наши бабушки. Даринька покорялась с увлечением. Романтическая затея эта ее очаровала, усыпляла. Вызванный куафер с Кузнецкого, мэтр и Москвы, и Петербурга, творивший свои модели, убиравший высокую знать столиц, показал высокое свое искусство. "Матерьял" поразил его богатством, он, говорила Даринька, прищелкивал языком, замирал над ее головкой со щипцами и повторял: "Тут есть над чем поиграть, с такими в о л о с т я м и, для весь Париж!" Даринькой овладели, сделали из нее "мечту". Так говорил Вагаев. Этот, единственный в жизни, "маскарад" Даринька вспоминала с горьким каким-то упоением. Когда ее всю "закончили" и она увидела себя зеркальной, снятой с чудесного портрета, у нее закружилась голова. Закружилась она у многих.
Она была подлинная графиня Д., воскресшая, "непостижимая", как писал в "Современных известиях" хроникер в отчете. Явилась "царицей маскарада, мимолетной"
Вагаев приехал за ней в карете, чтобы везти в театр, и был ослеплен "видением": она "светилась".
XXVII МАСКАРАД
В тот "маскарадный" день Даринька "себя не сознавала" и не могла впоследствии объяснить, где одевали ее для маскарада: "В каком-то большом доме, а где- не знаю".
- Это был какой-то "маскарад в маскараде", - рассказывал Виктор Алексеевич, - Дариньку называли там "графиней", а Вагаева "женихом" ее. С ней обращались, как с неживой, вскружили ей голову романтикой, перекинули маскарадом за полвека, и она спуталась и закружилась.
Одевали ее в зале с бархатными диванами, на которых были разложены невиданные платья. Рядом тоже, должно быть, наряжались, пробегали с нарядами модистки, слышался женский смех. Важная дама, в бархатном платье, румяная, седая, с необыкновенным бюстом, сама занималась Даринькой. Три мастерицы раздевали и одевали Дариньку, показывали даме, та отменяла пальцем, и Дариньку снова одевали. Наконец, дама выбрала, велела пододвинуть erne трюмо, всячески оглядела, повертела и сказала, совсем довольная: "Как вы находите, г р а ф и н я?.." И сама за нее ответила: "Прелестно ваш ж е н и х это именно и желал". Даринька удивилась, что дама говорит такое но ее изумило платье, закрыло все. Платье было "как в сказке", как на портрете в Разумовском: из голубого газа на серебристом шелку, в золотых искорках и струйках, талия высоко под грудью, пышно нагофренной, схватывалась жемчужной лентой, падало совсем свободно, пенилось снизу буфами, было воздушно-вольно, не чувствовалось совсем, раскрывало в движениях тело, держалось буфчиками у плеч - и только. Даринька восхитилась и смутилась: плечи и грудь у нее были совсем открыты.
Она прикрылась руками и смотрела с мольбой на даму: "Но э т о невозможно!" "Это же бальное, г р а ф и н я - удивленно сказала дама, - что вас смущает князь сам и выбирал" И показала Дариньке пожелтевший фасонный лист, где поблеклыми красками одинаково улыбались жеманницы в кисейках. Даринька опустила руки. Мастерицы восторженно шептались: "Чудо один восторг!" Дариньку восхищало и смущало, что она вся д р у г а я, что она "вся раздета", что на ней все чужое, до кружевной сорочки, ажурных чулок и туфелек.
Смотрелась- не смела верить, что та, зеркальная и чужая, - сама она.
Когда пораженный в и д е н и е м Вагаев благоговейно прикрыл ей плечи пухом сорти-де-баль, Даринька растерянно спросила - а как же ее платье?.. Будет доставлено. А - это?.. - кивнула она на ожерелье. Вагаев развел руками и склонился. "Я говорила, я не могу такое" - "Это барон не огорчайтесь, не разрушайте очарования, я все устрою - просил Вагаев. - Если вам рассказать, как он безумствует" Даринька смутилась и сказала: "Вы не знаете, я вам должна сказать"
Начавшаяся опять метель переходила в бурю, когда Вагаев подсаживал Дариньку в карету, "Счастье! - сказал он радостно. - Дороги опять станут". - "И вы останетесь", - игриво сказала Даринька. "Я хотел бы остаться вечно".
Секло в окно кареты, трепало газовые рожки, гасило редкие фонари. Вагаев взял Даринькину руку и говорил, волнуясь, что это самый счастливый день, что она - "мечта", влекущая, недостижимая, вечная, воплотившая чудесно, неуловимая, Если бы он не знал всей чистоты и святости, которые воплотились в ней, он обманулся бы и сказал, что она самая опасная кокетка. Говорил что-то непонятное, называл "тициановской женщиной" "Но не та вы, не та, которую видели с вами у Аванцо. Лаура де Дианти - только овал вашего лица. Ваши глаза неповторимы ни у одной Мадонны" Говорил возбужденно, страстно и называл - г р а ф и н я. Она спросила, смущенная, почему называет ее графиней - что она так одета? "Земного имени нет у вас, небесная вы, пречистая Святая Дева!.." - воскликнул он, совершенно безумствуя. Она отстранилась, в ужасе: "Нельзя не надо так говорить не смейте, вас Бог накажет!.." - и сжалась в углу кареты. В это время карета загремела под сводами театра.
Съезд кончился. В гулких сенях сидели у стен ливрейные лакеи с шубами на руках. В круглившихся пузато светло-лимонных коридорах было пустынно-строго, приглушенно играл оркестр. Дарннька услыхала радостный запах газа, увидала лепные литеры на стене - "Ложи бенуара, правая сторона", волнующие чем-то. Старичок капельдинер взял розовый билетик, вскинул на кончик носа серебряное пенсне и повел за собой - к "директорской". "Это не Травиата!.. - сказал Вагаев и просиял: Чудесно, Дари Фауст!" "Фауст, ваше сиятельство, Травиату отменили, главная наша солистка заболела", - шепнул старичок и бесшумно открыл им ложу.
Притаившийся темный зал пугал огромностью пустоты, из которой мерцало и следило. Музыка пела страстью, стена раскрылась, и явилось сияние - Маргарита, белая вся, за прялкой. Вагаев шепотом объяснял, трогал усами локон. Красноногий, вертлявый Мефистофель увлекал Фауста - красавца, с пышным пером на шляпе. Вспыхнула хрусталями люстра, все золотисто осветилось, и они перешли в салончик.