Страница 42 из 53
В чем же мог заключаться притягательный для народной души соблазн коммунистического тоталитаризма, который казалось бы изначально продемонстрировал присущую ему сатанинскую природу своей политикой, столь разрушительной для России и столь человеконенавистнической по отношению к ее народу? Почему размышляя еще накануне революции о наиболее искусительных для русского народа духовно-исторических соблазнах, представители русской религиозно-философской мысли нередко отмечали, что самым опасным из этих соблазнов для русского народа в отличие от народов европейских может стать не соблазн открыто восхваляющей общественное неравенство дьявольско-фаустовской цивилизации, а соблазн лукаво обещающей всечеловеческое равенство антихристово-соборной общинности?
"Социальная корысть есть грех человеческий, - подчеркивал Н.А. Бердяев, - но социальная корысть, возведенная в высшую святыню, есть уже дух антихристов" (17). Действительно, полагавший в основу своей часто прагматичной деятельности и в основу своей преимущественно утопической идеологии такой практически действенный стимул как социальная корысть, коммунизм стремился использовать для обольщения народных масс не только одну из самых распространенных {237} низменных страстей человеческой души, но и постоянно попираемые в отпадшем от Бога мире чувства социальной справедливости и братской любви. Однако именно в смешении, а в конечном итоге и в подмене самых возвышенных чувств самой низменной страстью заключался рационально почти неуловимый антихристов "фокус", подчас привлекавший к коммунистическому утопизму самых бескорыстных и самоотверженных людей, чаявших обрести уже в этом мире абсолютные истину, добро и справедливость.
Попытавшаяся на заре своей истории осуществить подлинно христианскую жизнь, основанную на последовательно, хотя и в отличии от всех последующих опытов коммунизма добровольно соблюдаемых принципах социально-имущественного равенства Церковь на все последующие века земной истории отказалась даже от допущения возможности осуществления в отпадшем от Бога мире общества абсолютной социально-имущественной справедливости. "Социальность" завещана нам Евангелием как любовь к ближнему, основанная на любви к Богу; но о социализме в Евангелии нет ни слова, ибо раздача личного имущества и нестяжательность как высшая степень христианской добродетели - не имеет ничего общего с социализмом, - писал И.А. Ильин. -. Социализм не раздает из любви, а отнимает из ненависти и зависти; он есть разновидность земного стяжательства; он ищет коллективного обогащения и для этого создает личное нищенство для всех; он сулит всем равное потребительное богатство - и обманывает. Первые {238} христиане попытались достигнуть "социальности" посредством своего рода добровольной складчины и жертвенно-распределительной общности имущества; но они скоро убедились в том, что и такая элементарная форма непринудительной негосударственной имущественной общности - наталкивается у людей на недостаток самоотречения, взаимного доверия, правдивости и честности.
В Деяниях Апостольских (4, 34-37; 5, 1-11) эта неудача описывается с великим объективизмом и потрясающей простотой: участники складчины, расставаясь со своим имуществом и беднея, начали скрывать свое состояние и лгать, последовали тягостные объяснения с обличениями и даже смертными исходами; жертва не удалась, богатые беднели, а бедные не обеспечивались; и этот способ осуществления христианской "социальности" был оставлен как хозяйственно несостоятельный, а религиозно-нравственный - неудавшийся" (18).
Пройдя в своем большинстве в отличие от И.А. Ильина период глубокого увлечения марксизмом русские религиозные философы именно после обращения к христианскому мировоззрению глубоко переосмыслили свое отношение к коммунистическому утопизму, придя к выводу о принципиальной несовместимости христианства и коммунизма. Трагический опыт господства в России коммунистического режима лишь утвердил их в правоте занятой ими еще до революции мировоззренческой позиции и побудил их одними из первых в проникнутой симпатиями к коммунизму западноевропейской интеллектуальной {239} атмосфере 1920-1940-х годов выступить с обоснованием предпочтительности для христианской церковной жизни общества, опирающегося на рыночную экономику и ориентирующегося на ценности правового демократического государства.
"С точки зрения христианской веры и христианского жизнепонимания предпочтение имеет тот общественный строй или порядок, который в максимальной степени благоприятен развитию и укреплению свободного братски-любовного общения между людьми, - подчеркивал С.Л. Франк. - Сколь бы ни казалось парадоксальным, но таким строем оказывается не <социализм>, а именно строй, основанный на хозяйственной свободе личности, на свободе индивидуального распоряжения имуществом. Ибо социалистический строй, лишающий личность свободного распоряжения имуществом и принудительно осуществляющий социальную справедливость, тем самым лишает христианина возможности свободно осуществлять завет христианской любви: Напротив, правовой строй, признающий свободу личного распоряжения в хозяйственной жизни, есть необходимое или, по меньшей мере, наиболее благоприятное условие для осуществления христианской любви вплоть до пожертвования всем своим имуществом и свободно-любовной общности имущества. (На этом основана имущественная общность первохристианской общины, как это особенно отчетливо показано в Деяниях Апостолов, в истории Анании и Сапфиры; и на этом же, по существу, основан монастырский уклад совместной жизни...)" (19). {240}
Однако выводы представителей русской религиозно-философской мысли о призрачности коммунистического идеала устроения на земле уравнивающего "всех и вся" царства справедливости и о несовместимости этой примитивно-утилитарной утопии с основополагающими принципами христианского вероучения и историческим опытом Церкви оставались "книгой за семью печатями" для нескольких поколений русского народа. Обольщенный антихристовой химерой социальной справедливости как панацеи от всех бед, сопровождающих отпадшее от Бога человечество на стезях его земного пути, русский народ допустил практически полное разрушение Православной Церкви как именно того исторического института, который веками поддерживал в душе этого народа столь часто оставлявшее его чувство духовно-исторической трезвости.
"Священники поставлены в нечеловеческие условия существования, они лишенцы, лишены элементарных человеческих прав, парии в советском государстве, - писал Н.А. Бердяев. - Служителей культа явно хотят поставить в такое положение, чтобы они не могли существовать. Невыносимо моральное и материальное положение священников, против которых не воздвигнуто никаких обвинений. Это положение бывает так тяжело, что иногда предпочитают быть посаженными в тюрьму. Но епископов и священников кроме того постоянно арестовывают, ссылают в Соловки и расстреливают. Коммунистов, посещающих церковь, исключают из партии. Советских служащих {241} за посещение церкви лишают службы. Посещать церкви можно лишь тайно, где-нибудь на противоположном конце города, на окраине. Открытое исповедание христианской веры в советской России требует героизма, а часто и мученичества" (20).
В этой исчерпывающей с точки зрения фактической достоверности характеристике положения Русской Православной Церкви в советской России, написанной Н.А. Бердяевым в самом кровопролитном для русских православных христиан 1937 году, заключалось смиренное признание самым горделивым по отношению к Церкви русским религиозным философом подвига русских новомучеников, во многом еще остававшегося "под спудом" для остального христианского мира.
Несколькими годами раньше И.А. Ильин, являвшийся самым непримиримым философским и политическим оппонентом Н.А. Бердяева, в пессимистически созвучных своему оппоненту словах высказывался о безысходном положении православной церковной жизни в условиях коммунистического режима. "...Коммунист не может предоставить порабощенному народу религиозной свободы и никогда не предоставит ему ее: идея Бога остается в стране внутренним врагом, последним прибежищем и последним родником человеческого бытия, человеческого достоинства, а значит - сопротивления. Поэтому ее вырывают с корнем, борются с нею, нещадно преследуют, - подчеркивал И.А. Ильин. -...Надо охватить всю внутреннюю жизнь людей, в ее самых сокровенных побуждениях, самых потаенных родниках, в тех {242} глубинах, где человек любит, верует, молится и испытывает благоговение. Так, крошечное создание еще в нежнейшем возрасте должно быть приучено к пустым небесам, его необходимо принципиально, раз навсегда разочаровать в религиозном восприятии мира; первые религиозные порывы его души должны быть убийственно осмеяны и дотошно зааргументированы" (21).