Страница 33 из 53
Социальный фанатизм... взращивает обездушенных людей, в которых хочет иметь свои послушные орудия; но именно эти {185}обездушенные и обезличенные люди оказываются тупыми и беззастенчивыми эгоистами, беспринципными корыстолюбцами, холодными дельцами, думающими только о себе" (26).
Уделяя значительное внимание характеристике социально-экономических и общественно-политических результатов распространения идеологии коммунизма в России, русские религиозные философы в еще большей степени стремились проанализировать не менее разрушительные, но, с точки зрения перспектив возрождения исторической жизни страны, еще более губительные последствия той культурно-цивилизационной катастрофы, которая стала неизбежной в России после победы большевистской революции.
Распространившиеся со всеохватывающей широтой и проникшие поразительно глубоко процессы примитивизации и архаизации всех сторон русской культурно-исторической жизни стали безусловной духовной доминантой всего периода существования в России коммунистического режима. Однако именно подобные процессы во все исторические эпохи оказывались наиболее губительными для сохранения и развития подлинной культуры даже при наличии в той или иной стране динамично развивавшейся хозяйственной и государственно-политической жизни.
"Современная Россия - страна воинствующих рационалистов и безбожников, - отмечал Г.П. Федотов. - Традиции сметены в ней так радикально, как, может быть, еще ни одной революцией в мире. Революция обнажила тот психологический {186} склад в народной душе, который определяется "простотой" как высшим критерием ценности. Все мы знаем этот чисто русский критерий в применении к искусству, к этике. С "простотой" прекрасно вяжется мужицкая республика, возглавляемая Калининым, но никак не вяжется мистика "помазанного" или наследственного царя" (27).
Совершившееся в несколько лет культурное опустошение русской жизни, безусловно во многом стало возможным благодаря неглубокой укорененности в народном сознании культуры, вообще, и, что особенно следует подчеркнуть, основанной на традициях православного благочестия бытовой культуры, в частности. Это культурное опустошение радикально изменило именно ту, лежащую на поверхности, социально-бытовую среду, в которой проходит жизнь даже далеких от специальных форм культурного творчества народных масс.
Всю свою долгую жизнь остававшийся сторонником христианского социализма Ф.А. Степун вынужден был констатировать поразительную отзывчивость русского народа на примитивно искусительные большевистские лозунги. призывавшие к невиданному в истории погрому русской культуры руками русских рабочих и крестьян. "Большевистская же Россия без колокольного звона, с немногими церквами, превращенными в музеи, и с помещичьими домами, отведенными под колхозные управления, - писал Ф.А. Степун. - Россия пролетаризированного крестьянства и объинтеллигенченного на плоско-просветительский лад {187} рабочего класса, Россия, ни во что не верящая, кроме как в диалектический материализм и американскую технику, бесскорбно отрекающаяся от своего исторического прошлого и нагло издевающаяся над своими провиденциальными заданиями, о которых ее великими мыслителями и художниками было сказано так много глубочайших слов, казалось мне невыносимою пошлостью" (28).
Глубоко изучившие марксизм еще за многие годы до торжества в России коммунистической революции и хорошо представлявшие конкретных его адептов из числа русской революционной интеллигенции, представители русской религиозно-философской мысли менее всего были склонны обольщаться утверждениями коммунистических вождей об открытии богоборческо-большевистской революцией новой эры как русской, так и мировой истории. Еще за годы до установления в России коммунистического режима почти все русские религиозные философы высказывали предположение, что победа большевистской революции может оказаться победой самых темных сил исторической реакции, которая перечеркнет результаты огромной государственно-политической и культурной работы, проделанной Российской империей на протяжении ХVIII - XIX веков.
Это предположение, ставшее со временем для практически всех представителей русской религиозно-философской мысли, очевидным выводом из всей исторически разрушительной деятельности установившегося в России коммунистического режима, следует рассматривать как один из {188} самых глубоких выводов о результатах предпринятой большевиками попытки осуществить коммунистическую утопию в российской действительности.
"Период новой русской истории (1648-1917), - подчеркивал П.Б. Струве, - завершается мировой войной и внутреннеполитическим и внешнеполитическим крушением 1917 года, когда под идеологическим покровом западного социализма и безбожия, в новых формах партийно-политического владычества, совершается по существу возврат в области социальной к "тягловому" укладу, к "лейтургическому" государству XV-XVII вв., в области политической - к той резкой форме московской деспотии, которая временно воплотилась во второй половине XVI века в фигуре Ивана Грозного. Большевистский переворот и большевистское владычество есть социальная и политическая реакция эгалитарных низов против многовековой социально-экономической европеизации России" (29).
Апеллируя в своих рассуждениях к сумевшей сформироваться лишь под скипетром российских императоров и в то же время немало потрудившейся над разрушением устоев Российской Империи русской художественной литературе, Н.А. Бердяев подтверждал вывод своего частого оппонента П.Б. Струве яркими художественными образами одного из самых петербургско-имперских произведений А.С. Пушкина.
"Русский народ в самый ответственный час своей истории отрекается от великого во имя {189} малого, от далекого во имя близкого, от ценностей во имя благополучия призрачного и преходящего, - писал Н.А. Бердяев. - На место Петра возносятся Ленин и Троцкий, на место Пушкина и Достоевского - Горький и безымянные люди. Пушкин предвидел эту возможность и гениально раскрыл ее в "Медном всаднике". Произошло восстание Евгения, героя "Медного всадника", против Петра, маленьких людей с их маленькими и частными интересами против великой судьбы народа, против государства и культуры: В русской революции и предельном ее выражении большевизме произошло восстание против Петра и Пушкина, истребление их творческого дела" (30).
Отмечавшееся еще до революции созвучие устремлений наиболее деструктивно настроенных представителей большевизма с наиболее архаичными и примитивными представлениями народных масс, по мере становления в России коммунистического режима, обретало свое государственно-идеологическое выражение в пронизанной лжерелигозным символизмом идеологии "московитского" коммунизма.
"Россия перешла от старого средневековья, минуя пути новой истории, с их секуляризацией, дифференциацией разных областей культуры, с их либерализмом и индивидуализмом, с торжеством буржуазии и капиталистического хозяйства, - отмечал Н.А. Бердяев. - Пало старое священное русское царство и образовалось новое, тоже священное царство, обратная теократия. Произошло удивительное превращение. Марксизм, столь не {190}русского происхождения и не русского характера, приобретает русский стиль, стиль восточный, почти приближающийся к славянофильству. Даже старая славянофильская мечта о перенесении столицы из Петербурга в Москву, в Кремль, осуществлена красным коммунизмом. И русский коммунизм вновь провозглашает старую идею славянофилов и Достоевского - "ех Оriente lux". Из Москвы, из Кремля исходит свет, который должен просветить буржуазную тьму Запада. Вместе с тем коммунизм создает деспотическое и бюрократическое государство, призванное господствовать над всей жизнью народа, не только над телом, но и над душой народа, в согласии с традициями Иоанна Грозного и царской власти. Русский преображенный марксизм провозглашает господство политики над экономикой, силу власти изменять как угодно хозяйственную жизнь страны. В своих грандиозных, всегда планетарных планах, коммунизм воспользовался русской склонностью к прожектерству и фантазерству, которые раньше не могли себя реализовать" (31).