Страница 34 из 53
Постоянно подчеркивая наличие в коммунистическом режиме и создававшемся им псевдорусском и лжерелигиозном типе культуры наличие некоторых органично присущих русской духовно-исторической традиции типологических черт, представители русской религиозно-философской мысли рассматривали коммунистическое государственно-культурное строительство не как пусть и несовершенное продолжение, но как безусловное извращение предшествовавшей русской культуры. {191} Наличие и развитие в рамках коммунистической псевдокультуры некоторых наиболее архаичных и примитивных идеологем русского народного сознания позволяли русским религиозным философам делать вывод о естественности установления коммунистического режима в русской исторической действительности лишь в той мере, в какой может считаться естественным развитие злокачественной опухоли в организме, пораженном раковым заболеванием.
Долгие годы пребывая в Русском Зарубежье, русские религиозные философы стремились подчеркивать ошибочность распространенных на Западе представлений о предопределенности установления в России коммунистического режима всем предшествовавшим ходом русской истории, в которой якобы доминировали лишь созвучные коммунистическому утопизму общественные и культурные начала, позволявшие, например, "православно-азиатскому" царизму найти свое естественное продолжение в "марксистко-азиатском" большевизме. Так, никогда не являвшийся сторонником самодержавной монархии, но всегда высоко ценивший вклад монархической государственности в созидание русской культуры Ф.А. Степун подчеркивал недопустимость культурно-исторического отождествления имперского и советского периодов русской истории прежде всего из-за взаимоисключающего духовно-религиозного содержания этих периодов. "В первые после большевистской революции годы Москва скорее напоминала Москву ХVII века, чем Европу, -писал Ф.А. Степун. -{192} ...Утверждение этого бросающегося в глаза сходства ни в коем случае не является тем почти слепым отождествлением царизма с большевизмом, которым часто грешат западноевропейские публицисты.
По их мнению, большевизм есть, в сущности, не что иное, как вполне понятное и последовательное продолжение царского режима: Явное заблуждение подобных полемических сопоставлений можно было бы легко доказать неоспоримыми фактами и точными цифрами. Но дело не в единичных фактах и не логических доказательствах. Дело в непонимании глубокой разницы между недостатками и преступлениями монархии и недостатками и преступлениями Советского Союза. Разница эта заключается в том, что монархию, исповедовавшую православие, и можно и должно упрекать в содеянных ею тяжелых грехах, так как грех - основная категория христианского сознания. Упрекать же большевизм за греховность его убеждений и действий - бессмысленно, так как последовательное материалистическое сознание не знает понятия греха. В этой неупрекаемости большевизма, которую он сам считает своей безупречностью, состоит его тягчайшая вина перед Россией и человечеством" (32).
Справедливо охарактеризованная Ф.А. Степуном в качестве основополагающего различия между Российской Империей и Советским Союзом "неупрекаемость", а значит и неспособность к покаянию, характерная для большевизма, должна была роковым образом отразиться на исторической судьбе русских интеллигентов, еще в {193} ХIX веке получивших наименование "кающихся дворян".
Действительно, одной из важнейших черт, значительно отличавших коммунистический период истории России от всех предшествующих эпох российской истории, следует признать начавшееся уже впервые годы большевистского режима систематическое физическое уничтожение традиционных общественных элит, которые веками формировались во всех исторически сложившихся российских сословиях. При этом наряду с обреченными на первоочередное уничтожение представителями дворянства, духовенства и купечества и составившими "второй эшелон" репрессированных представителями мещанства и крестьянства жертвой коммунистического тоталитаризма неизбежно должны были стать представители российской интеллигенции, которая даже при свойственном ей весьма неоднозначном отношении к революции все же не могла осуществлять свою деятельность хотя бы в малой степени не обладая творческой свободой.
А между тем именно отказ от свободы мог позволить российской интеллигенции продлить свое историческое существование в условиях большевистской диктатуры. "Русский большевизм вообще понял социализм как тоталитарное огосударствление жизни, - писал Г.П. Федотов. - Свобода была и остается для него главным смертельным врагом. Поэтому-то Октябрьская революция оказалась не освобождением, а удушением культуры: И сейчас Россия - духовная пустыня. Такой результат неизбежен во всяком тоталитарно-тираническом государстве, какова бы ни была идея, положенная в его основу. В России такой идеей оказался марксизм. Я сомневаюсь, чтобы марксизм, даже в условиях наиболее благоприятных, в обстановке совершенной свободы, мог лечь в основу значительной культуры" (33).
На протяжении почти семисот лет имея в качестве своего исторического предшественника православное духовенство и начав свое активное формирование лишь в ХVIII веке как из представителей духовенства, так и преимущественно из представителей дворянства, российская интеллигенция все же продолжала сохранять определенную преемственность традиции многогранной и противоречивой дворянской культуры. Обязанная своим происхождением Российской Империи, но всегда дистанцировавшаяся от создававших эту империю служилого дворянства, духовенства и купечества русская интеллигенция разделила их печальную участь и стала жертвой коммунистического террора. Включая в число своих выдающихся представителей как тех, кто, подобно П.А. Столыпину или А.В. Колчаку, созидали Российскую Империю, так и тех, кто, подобно П.Н. Милюкову или Г.В. Плеханову, способствовали ее разрушению, российская интеллигенция оказалась обреченной пережить в условиях коммунистического режима либо физическое уничтожение, либо моральное вырождение и в течение уже первых двадцати лет существования большевистской России окончательно сойти с культурно-исторической арены страны. {195}
Ставшее характерным для всех сторон русской жизни после утверждения в стране коммунистического режима, который последовательно уничтожал всех возможных носителей культурно-исторической памяти русского народа, развитие наиболее архаичных и примитивных стихий народного сознания в сочетании с постоянно усиливавшейся идеологизацией всех форм интеллектуальной деятельности должно было привести к глубокому упрощению русской культурной жизни.
"Что характерно для революции, так это экстенсификация культуры, приобщение к ней масс "от станка и от сохи", - подчеркивал Г.П. Федотов. - Такая буйная демократизация сама по себе несет опасность: резкого снижения уровня, измельчания духовных вод. Эта опасность удесятеряется сознательным и планомерным истреблением дворянства и буржуазии, которые были естественным резервуаром пополнения интеллигенции. Старые кадры редеют, на смену им приходит новый тип: практически ориентированный варвар-специалист, относящийся с презрением к высшим культурным благам" (34).
Пристально вглядываясь в облик формировавшейся в условиях коммунистического режима технократически "натасканной" и идеологически "зомбированной" рабоче-крестьянской "образованщины", которой суждено было занять место уничтожавшейся российской интеллигенции, Г.П. Федотов обнаруживал в этом облике легко узнававшуюся, хотя и не внушавшую ему оптимизма культурно-историческую генеалогию.
"Вся созданная за двести лет Империи свободолюбивая формация русской интеллигенции исчезла без остатка. И вот тогда-то под ней проступила московская тоталитарная целина, - писал Г.П. Федотов. - Новый советский человек не столько вылеплен в марксистской школе, сколько вылез на свет Божий из Московского царства, слегка приобретя марксистский лоск. Посмотрите на поколение Октября. Их деды жили в крепостном праве, их отцы пороли самих себя в волостных судах. Сами они ходили 9 января к Зимнему дворцу и перенесли весь комплекс монархических чувств на новых красных вождей. Вглядимся в черты советского человека - конечно, того, который строит жизнь, а не смят под ногами, на дне колхозов и фабрик, в черте концлагерей. Он очень крепок, физически и душевно, очень целен и прост, ценит практический опыт и знания. Он предан власти, которая подняла его из грязи и сделала ответственным хозяином над жизнью сограждан. Он очень честолюбив и довольно черств к страданиям ближнего - необходимое условие советской карьеры. Но он готов заморить себя за работой, и его высшее честолюбие - отдать свою жизнь за коллектив: партию или родину, смотря по временам. Не узнаем ли мы во всем этом служилого человека ХVI века? ( не XVII, когда уже начинается декаданс).