Страница 25 из 53
"Нечаев составил "Катехизис революционера", документ необычайно интересный и единственный в своем роде, - писал Н.А. Бердяев. - В этом документе нашли себе предельной выражение принципы безбожной революционной аскезы. Это правила, которыми должен руководствовать настоящий революционер, как бы наставление к его духовной жизни. Нечаевский "Катехизис революционера" до жуткости напоминает вывороченную православную аскетику, смешанную с иезуитизмом, это что-то вроде Исаака Сириянина и вместе с тем Игнатия Лойолы революционного социализма, предельная форма революционного аскетического мироотвержения, совершенной революционной отрешенности от мира. Нечаев был, конечно, совершенно искренний, верующий фанатик, дошедший до изуверства: Для нас особенно интересно, что Нечаев во многом предвосхищает тип большевистской организации партии, крайне централизованной и деспотической, в которой все идет {138} сверху. Нечаев хотел покрыть всю Россию такими маленькими революционными ячейками с железной дисциплиной, для которых все, все дозволено для осуществления революционной цели: Как рисует Нечаев тип революционера? "Революционер - обреченный человек. Он не имеет личных интересов, дел чувств, привязанностей, собственности, даже имени. Все в нем захвачено одним исключительным интересом, одной мыслью, одной страстью: революцией" (16).
Одним из наиболее значительных стимулов для развития секуляризованной социально-утопической религиозности русской революционной интеллигенции оказывалось характерное для многих ее представителей народопоклонничество, отождествлявшее идеал социального, а значит и духовного устройства общества с идеалом примитивно-архаичного мужицкого царства. Эта опрощенческая социально-утопическая химера не только лишала русскую интеллигенцию понимания реальных нужд русского народа, но и создавала у нее опасную иллюзию "предуготованности" путей осуществления коммунистической утопии в народной душе, которая веками чаяла воплотить эту утопию, хотя и связывала ее ошибочно с идеей "царства небесного".
"Интеллигент, уверовавший в народ, не знал души народной, - отмечал Н.А. Бердяев, - он не постигал ее в себе самом, в родной ему глубине, он поклонялся народу, как неведомому и чуждому, манящему своей далекостью. Истинная душа народа, душа нации, как мистического организма, неопределимая никакими социологическими {139} признаками... была заслонена народническим идолопоклонством и народническими иллюзиями. Само религиозное сознание было замутнено и засорено социально-классовой точкой зрения на народ: Для народнического сознания народ подменил Бога, служение народу, его благу и счастью подменило служение правде и истине. Во имя народа, как идола, готовы были пожертвовать величайшими ценностями и святынями, истребить всякую культуру, как основанную на неравенстве: Религия "народа" есть поистине религия небытия, религия темной, всепоглощающей и всепожирающей бездны" (17).
Характерной особенностью сознания русской революционной интеллигенции являлось присутствие в нем некоторых основополагающих идеологем русской культурно-исторической традиции, которые не только не были связаны своим происхождением с имевшим безусловно западнические истоки революционным социализмом, но даже долгое время исповедывались в России мировоззренческими оппонентами русской революционной интеллигенции.
"В русской историко-философской мысли есть традиция противопоставлять Россию остальному культурному миру, традиция особого исторического призвания России, ее особой "учительной" миссии, - писал П.Б. Струве. - Эта традиция имела свои различные выражения, в известном смысле прямо противоположные. С одной стороны, особое призвание России видели люди или умы величайшего религиозного выражения. Это призвание заключалось для них в том, что Россия, {140} русский народ как-то своим духовным бытием и творчеством напомнит миру и утвердит высшую правду христианства: Это построение и это настроение носит не только религиозно-отвлеченный, но и мистически конкретный характер. Это есть переживание, близкое к эсхатологическим чаяниям первохристиан. И рядом с этим та же самая формально мысль под совершенно другим знаком! Это идея воинствующего осуществления социализма, вера атеистическая, вера даже не в Царство Божие на земле, а в безбожное преодоление всего исторического, иррационально сложившегося и существующего на земле, и, в том числе и прежде всего, религии. Таким образом, рядом с апокалиптически-христианским мессианизмом перед нами выступает мессианизм, если можно так выразиться, атеистический, который раздул и обострил всю антирелигиозную традицию человечества, соединив ее с максимализмами во всех других областях - в области экономической, социальной и политической" (18).
Выше упомянутое религиозно окрашенное народопоклонничество было во многом заимствовано русской революционной интеллигенцией из предшествовавшей, присущей как славянофилам, так и сторонникам официальной идеологии "самодержавия, православия и народности" традиции осмысления духовно-исторического бытия русского народа. При чем изначально на эту традицию безусловно наложила свой опосредованный отпечаток "московско-третьи-римская" мифологема исторического русского православия, в которой национально-языческий элемент незаметно {141} подменял собой элемент вселенско-православный. Впрочем подобного рода подмена лишь способствовала утверждению в сознании всегда отчужденной от подлинно православного мировоззрения русской революционной интеллигенции народопоклоннического культа, утверждавшего веру в имманетно присущее народному коллективу обладание истиной в последней инстанции.
"Народничество всегда было в России какой-то лжесоборностью, лжецерковностью, - подчеркивал Н.А. Бердяев. - Сама христианская церковь, по природе своей вселенская, получила в России резко народнический отпечаток. Церковь определилась, как русская мужицкая церковь по преимуществу... В этом опасность крайней национализации церкви, переходящей в отождествление ее с народом. Но необходимо окончательно и бесповоротно установить, что народный коллективизм не есть церковная соборность и отличается от нее как земля от неба. Религиозное народничество возвращает нас от христианства к язычеству, к языческой стихийности и языческому натурализму" (19).
Обостривший в своем теоретическом толковании и сконцентрировавший в своем практическом применении все основные культурно бесплодные и исторически разрушительные тенденции русской революционной интеллигенции большевизм весьма органично воспринял в свою идеологему важнейшие лжерелигиозные установки революционного интеллигентского сознания. Предлагая себя в качестве политического движения, опиравшегося на открытия передовой марксистской науки, {142} которая уже многие годы вела непримиримую борьбу со всеми формами религии, большевизм в силу перечисленных выше особенностей духовно-религиозного развития русской революционной интеллигенции, должен был придать основополагающим постулатам марксизма обличье догматов человекобожеской интеллигентской религии.
Подобного рода религиозная псевдоморфоза оказывалась тем более естественной, что не смотря на свой антирелигиозный или, правильнее сказать, антихристианский мировоззренческий пафос, марксизм представлял собой, как отмечалось выше, далекую как от подлинной религии, так и настоящей науки разновидность древней мифологемы коммунистической утопии, которая всегда стремилась утвердить себя как новая мировая религия.
"Ленинизм есть не что иное, как последнее слово ткачевско-нечаевского движения, - отмечал Ф.А. Степун. - Ткачево-Нечаевщина же не что иное, как эмбриональный ленинизм: Никто не услышал в нечаевщине камертона будущей всероссийской революции, никто, кроме одного человека - Достоевского: он до конца раскрыл вторую половину таинственных слов Сорен-Киркегардта, сказанных великим датским богословом еще в 48-м году: "Протестантизм будет выдавать себя за религиозное движение, но окажется движением политическим; коммунизм будет выдавать себя за движение политическое, но окажется движением религиозным" (20).