Страница 24 из 53
Многократно отмечавшиеся русскими религиозными философами богоборчество и акосмизм социального утопизма, вообще, и коммунистического утопизма, в особенности, обусловили весьма своеобразное развитие атеистических представлений русской революционной интеллигенции, почти никогда не отделявшей эти представления от своих социально-утопических верований. Доминировавший в западноевропейском атеизме рационалистический скептицизм, который делал последовательный атеизм на Западе достоянием узкого круга интеллектуальной элиты, оказался вытесненным в атеизме русской интеллигенции окрашенной в моралистические тона богоборческой религиозностью. Именно эта идеологизированная религиозность придала русскому атеизму {132} характер своеобразного антитеизма и предопределила тем самым перспективу его широкого распространения во всегда стихийно религиозном массовом народном сознании.
Парадоксальным образом атеизм русской революционной интеллигенции изначально оказался более созвучным упоминавшимся выше архаичным, но в то же время гораздо лучше интеллигентского атеизма осознававшим свои религиозно-мировоззренческие истоки формам утопического сознания, которые восходили к мифологемам иудейской апокалиптики и эллинистического гностицизма.
"Русские : делаются атеистами, потому что не могут принять Творца, сотворившего злой, несовершенный, полный страдания мир, - отмечал Н.А. Бердяев. - Они сами хотят создать лучший мир, в котором не будет таких несправедливостей и страданий. В русском атеизме были мотивы, родственные Маркиону. Но Маркион думал, что Творец мира есть злой бог, русские же атеисты в иной умственный век думали, что Бога совсем нет, и, если бы он был, был бы злым Богом. Этот мотив был у Белинского. Бакунин производит впечатление богоборца с мотивацией, родственной маркионизму. В Ленине это находит свое завершение" (11).
Религиозная масштабность теоретических претензий и религиозная неистовость практических устремлений социального утопизма русской революционной интеллигенции неизбежно должны были повлиять на складывавшийся в ее среде духовно-мировоззренческий и социально-психологический тип личности революционного {133} интеллигента, придав ему характерные черты уже упоминавшейся выше секуляризованной религиозности и богоборческого исповедничества.
"Многократно указывалось (вслед за Достоевским), что в духовном облике русской интеллигенции имеются черты религиозности, иногда приближающиеся даже к христианской, - писал С.Н. Булгаков. - Свойства эти воспитывались, прежде всего, ее внешними историческими судьбами: с одной стороны - правительственными преследованиями, создававшими в ней самочувствие мученичества и исповедничества, с другой насильственной оторванностью от жизни, развившей мечтательность, иногда прекраснодушие, утопизм, вообще недостаточное чувство действительности: Атеизм есть вообще вера, в которую крещаются вступившие в лоно церкви интеллигентски-гуманистической, и не только из образованного класса, но и из народа: И как всякая общественная среда вырабатывает свои привычки, свои особые верования, так и традиционный атеизм русской интеллигенции сделался само собою разумеющеюся ее особенностью, о которой даже не говорят, как бы признаком хорошего тона: И вместе с тем приходится признать, что русский атеизм отнюдь не является сознательным отрицанием, плодом сложной, мучительной и продолжительной работы ума, сердца и воли, итогом личной жизни. Нет, он берется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной религиозной веры, только наизнанку, и это не изменяется вследствие того, что он принимает воинствующие, догматические, наукообразные формы" (12). {134}
Однако по своему реальному содержанию секуляризованная интеллигентская религиозность и сформировавшийся в контексте этой религиозности тип псевдоподвижника революционного благочестия, вдохновлявшиеся мифологемой бого- и мироборческого утопизма, должны были представлять собой диаметральную противоположность подлинной христианской религиозности и истинному церковному благочестию.
"В России образовался особенный культ революционной святости, - подчеркивал Н.А. Бердяев. - Культ этот имеет своих святых, свое священное предание, свои догматы: Революционная святость не есть настоящая святость, это - ложная святость, обманчивая видимость святости... никогда в революционной святости не происходило истинного преображения человеческой природы, второго духовного рождения, победы над внутренним злом и грехом; никогда в ней не ставилось и задачи преображения человеческой природы: Но человек, фантазированный ложной идеей, способен выносить внешние лишения, нужду и страдания, он может быть аскетом не потому, что силой своего духа преодолевает свою грешную и рабскую природу, а потому, что одержимость одной идеей и одной целью вытесняет для него все богатство и многообразие бытия и делает его естественно бедным. Это - безблагодатный аскетизм и безблагодатная бедность, нигилистический аскетизм и нигилистическая бедность. Традиционная революционная святость - безбожная святость. Это есть безбожная претензия достигнуть святости одним человеческим и во имя одного {135} человеческого. На пути этом калечится и падает образ человека, ибо образ человека - образ и подобие Божие" (13).
Рассматривая типологию революционо-интеллигентской псевдо- или, с точки зрения христианства, даже анти-святости, представители русской религиозно-философской традиции отмечали наличие в ней черт, способных не только отрицательно выразиться в личностях революционных лжеподвижников, но и разрушительно проявиться в пропагандистской деятельности и политической борьбе, к которым была устремлена русская революционная интеллигенция.
"Все, что касается религиозной культуры личности, ее выработки, дисциплины, неизбежно остается у интеллигенции в полной запущенности, - отмечал С.Н. Булгаков. - У нее отсутствуют те абсолютные нормы и ценности, которые для этой культуры необходимы и даются только в религии. И, прежде всего, отсутствуют понятие греха и чувство греха, настолько, что слово грех звучит для интеллигентского уха так же почти дико и чуждо как смирение" (14).
Многие годы остававшийся не узнанным русской революционной интеллигенцией в качестве ее самого глубокого и яркого художественного отображения Иван Карамазов своими этически провокативными, "философско-трактирными" рассуждениями дал основание Н.А. Бердяеву представить во многом исчерпывающую характеристику "сантиментально звериной" ментальности лжеподвижников будущей русской революции, сочетавшей умозрительную любовь к абстрактному {136} человеку с конкретной ненавистью к живому Богу, а значит и к сотворенному Богом человечеству.
"Русский делает историю Богу из-за слезинки ребенка, возвращает билет, отрицает все ценности и святыни, он не выносит страданий, не хочет жертв, - подчеркивал Н.А. Бердяев. - Но он ничего не сделает реально, чтобы слез было меньше, он увеличивает количество пролитых слез, он делает революцию, которая вся основана на неисчислимых слезах и страданиях. В нигилистическом морализме русского человека нет нравственного характера, нет нравственной суровости перед лицом ужасов жизни, нет жертвоспособности и отречения от произвола. Русский нигилист-моралист думает, что он любит человека и сострадает человеку более, чем Бог, что он исправит замысел Божий о человеке и мире. Невероятная притязательность характерна для этого душевного типа. Из истории, которую делали Богу по поводу слезинки ребенка и слез народа, из их возвышенных разговоров по трактирам родилась идеология русской революции. В ее основе лежит атеизм и неверие в бессмертие. Неверие в бессмертие порождает ложную чувствительность и сострадательность. Бесконечные декламации о страданиях народа, о зле государства и культуры, основанных на этих страданиях, вытекали из богоборческого источника" (15).
Ставший в истории русской революционной интеллигенции подлинным предтечей большевизма С.Г. Нечаев с его весьма символично названным сочинением "Катехизис революционера" {137} справедливо рассматривался Н.А. Бердяевым как наиболее последовательный "идеолог" отрицающего основополагающие христианские ценности революционного лжеподвижничества. Именно в замыслах С.Г. Нечаева организационно оформленное в подпольную, экстремистски действующую политическую партию это лжеподвижничество впервые стало обретать черты своеобразной антихристианской лжецерковной иерархии, которой со временем суждено было в полной мере воплотиться в зловещий образ тоталитарно подчинившей себе все стороны духовно-исторической жизни русского народа коммунистической партийной номенклатуры.