Страница 26 из 53
"В порядке фактическом и эмпирическом было бы слепотой отрицать известную народность {143} большевизма, - подчеркивал П.Б. Струве. - Большевизм так же непререкаемо народен, как народно похабное сквернословие, матерщина и т.п. явления народной психологии" (21). Действительно, присущая большевизму на уровне политического инстинкта отзывчивость на наиболее культурно-исторически разрушительные и религиозно-этически нигилистические устремления народных масс должна была побудить эту идеологию придать себе наиболее приемлемую для этих масс форму религиозного учения, последовательно и безусловно санкционирующего греховность как праведность и неверие во Христа как веру в Антихриста.
"В ленинском большевизме идея братства человечества и царства правды на земле, которая пойдет в мир от русской революции, утверждается в иступленной ненависти и раздоре, в обречении на гибель большей части человечества, именуемой "буржуазией", - писал Н.А. Бердяев. - Человечеством признается лишь пролетариат. В "мессианизме" большевиков и максималистов соединяется русская мечтательность и жертвенность с кровавой исступленностью, овечий дух - с разъяренной злобой и ненавистью, чувство братства - с жаждой разъединения и раздора. Так образуется стихия, в которой зло принимает обличье добра, а добро обличье зла, в которой все двоится, в которой личность человеческая тонет. За самыми прекрасными и добрыми лозунгами могут скрываться самые злые страсти. Утверждение крайней правды может быть одержимостью" (22).
Осуществив в рамках своей идеологии развитие губительного для России симбиоза {144} стихийного духовно-мировоззренческого нигилизма народных масс и рационалистически обосновываемого социально-политического утопизма революционной интеллигенции, большевизм в еще большей степени способствовал взаимовосполнению все более распространявшегося в начале ХХ века народного безбожия и упрощенно-пропагандистского богоборчества интеллигентского марксизма.
"В массе народной: религиозность всегда была полухристианской-полуязыческой. Но и это исконное полуязычество русского народа все-таки религиозно бесконечно выше и благороднее того неверия и нигилизма, которые все более и более охватывают народ, - писал уже через три месяца после захвата власти большевиками Н.А. Бердяев. - ...Интеллигентское полупросвещение быстро убило остатки веры в массе русского народа. И как это ни горько, но нужно признать, что ныне русский народ менее религиозен, чем многие народы Запада, что религиозная культура души в нем слабее. Полный нигилизм легче всего овладевает русским человеком" (23).
Деятельность человека как этического субъекта является наиболее последовательным проявлением в общественно-политической сфере или подлинной религиозности, или глубокой обезбоженности сформировавшей данного человека культурно-исторической среды. Делавший свой выбор в пользу большевистской лжерелигиозной идеологии русский человек вне зависимости от своего социального, национального или образовательного статуса был обречен принять для себя вызвавшую к жизни большевизм "экзистенциальную" {145} парадигму, одна из наиболее глубоких и лаконичных характеристик которой была дана С.Л. Франком еще в 1909 году. "Вера русского интеллигента обязывает его ненавидеть; ненависть в его жизни играет роль глубочайшего и страстного этического импульса, - подчеркивал С.Л. Франк. - ...Но... когда ненависть укрепляется в центре духовной жизни и поглощает любовь, которая ее породила, то происходит вредное и ненормальное перерождение нравственной личности: ненависть соответствует разрушению и есть двигатель разрушения" (24).
Обреченная всей логикой своего предшествующего мировоззренческого развития принять вдохновляемую коммунистическим утопизмом парадигму духовно-религиозного и культурно-исторического разрушения революционная интеллигенция посредством большевизма была готова соблазнительно предложить или насильственно навязать эту парадигму русскому народу в качестве разнуздывавшей его самые низменные инстинкты и попиравшей его самые высокие добродетели политической лжерелигии. При этом в душе русского народа должна была произойти роковая подмена пусть порой и оказывавшейся в своей малой духовной просвещенности полухристианской, но все-таки подлинной религиозности антихристианским и стремящимся к уничтожению всякой подлинной религиозности коммунистическим утопизмом. На возможность подобного рода подмены в ходе исторического развития России неоднократно обращали внимания представители русской религиозно-философской мысли, подчеркивая {146} несовместимость мировоззренческого содержания христианского вероучения с антихристианской природой всех и, в особенности, коммунистической форм социального утопизма.
"Христианин никогда не может быть социальным утопистом, - писал С.Л Франк. - Он никогда не будет разделять веры, что какие-либо социальные реформы или перевороты смогут устранить все несправедливости, все зло, все бедствия человеческой жизни; он не может верить в осуществление какими бы то ни было внешними организационными мерами царства правды, мира и блаженства - "царства Божия на земле". Он знает, что и социальное зло, как всякое зло, в конечном счете, определено греховной природой человека, поэтому не может быть окончательно устранено никакими внешними человеческими средствами. Он знает, что страдать от неправды, царящей в мире, есть - впредь до чаемого преображения и окончательного обожения мира - роковая, ничем непреодолимая судьба человека" (25).
Именно в ставшем неизбежным для русского народа благодаря появлению в начале ХХ века большевизма искусительном выборе между христианским культурно-историческим "идеал-реализмом" и антихристианским социально-политическим утопизмом заключалась одна из основных духовно-религиозных предпосылок возможного утверждения коммунистической утопии в России.
Последовательно и глубоко осмыслив казавшиеся даже многим из их современников несуществующими духовно-религиозные первопричины распространения идей коммунизма как среди русского {147} народа, так и, в особенности, в среде революционной интеллигенции, русские религиозные философы смогли выявить ряд важнейших религиозно-мировоззренческих тенденций, характерных для исторического развития России. Изучение этих тенденций не только позволило им поставить вопрос о коммунизме, прежде всего, как о духовно-религиозном феномене, но и способствовало глубокому пониманию именно в русской религиозной философии важнейших особенностей развития коммунизма после его временного утверждения в России.
Русские религиозные философы впервые отметили тот очевидный факт, что быстрое и широкое распространение идей коммунизма в России оказалось возможным не столько из-за общей весьма относительной экономической и политической отсталости Российской империи от ведущих стран Западной Европы, сколько из-за того, что на протяжении многих веков, в особенности в допетровский период российской истории, традиции христианской духовной культуры лишь атрибутивно-символически проявляли себя в институционально зафиксированных формах российской государственности. При этом хронологически совпавшее с разрушавшей традиционный архаично-православный бытовой уклад русского крестьянства "виттевской" индустриализацией развитие гражданского общества в России неизбежно должно было осуществляться под преобладающем влиянием мировоззренческих идеалов секуляризованного европейского гуманизма, которым не суждено было заполнить "ценностный" вакуум, {148} образовавшийся в народном сознании после крушения исторически исчерпавшего себя идеала "православного мужицкого царя".
Сформировавшаяся еще под влиянием государственно-цивилизационных стереотипов Византийской империи православная традиция благочестия, пессимистически оценивавшая возможность проявления святости где-либо кроме архиерейских и княжеских покоев и монашеских келий, во многих поколениях приучала русский народ к восприятию государственной и общественной жизни как наиболее искусительной в своей профанной обыденности и отданной на произвол низменных человеческих страстей. Поэтому появление общественно-политической идеологии, морально санкционировавшей разнуздание этих страстей в процессе коммунистической революции, не могло встретить себе мировоззренческого препятствия в виде понятной народным массам православно ориентированной, национальной политической идеологии.