Страница 19 из 53
Марксистский период в истории русской революционной интеллигенции был ознаменован формированием в ее среде совершенно особого морально-психологического климата, сформировавшего новый тип революционного интеллигента, который заключал в себе многие наиболее негативные и в то же время наиболее легко реализуемые на практике черты революционного нигилизма ХIХ века и который был пророчески предугадан Ф.М. Достоевским в романе "Бесы". Победа подобного типа личности в среде революционной интеллигенции с неизбежностью должна была обусловить ее нравственную деградацию и одновременно значительно увеличить шансы на политический успех этой интеллигенции в России, переживавшей тогда один из труднейших этапов своей истории. {104}
"Марксизм был крушением русской интеллигенции, - отмечал Н.А. Бердяев.-... Это было не только изменением миросозерцания, но и изменением душевной структуры. Русский социализм делался менее эмоциональным и сантиментальным, более интеллектуально обоснованным и более жестким: Мотив сострадания ослабевает, не определяет уже типа революционной борьбы. Отношение к народу-пролетариату определяется уже не столько состраданием к его угнетенному, несчастному положению, сколько верой в то, что он должен победить, что он грядущая сила и освободитель человечества" (32).
Органичному восприятию русской революционной интеллигенцией начала ХХ века наиболее разрушительных для государства и культуры сторон марксизма и в то же время дальнейшей вульгаризации самого марксизма в русской революционной среде способствовали некоторые объективно присущие развитию российского общества особенности, постепенно изменявшие социально-психологическую атмосферу как вовне, так и внутри русской интеллигенции.
"С начала ХХ века Россия демократизируется с чрезвычайной быстротой, - писал отдавший многие годы пребыванию в революционной марксистской среде Г.П. Федотов. - Меняется самый характер улицы. Чиновничье-учащаяся Россия начинает давать место иной, плохо одетой, дурно воспитанной толпе. На городских бульварах по вечерам гуляют толпы молодежи в косоворотках и пиджаках с барышнями, одетыми по-модному, но явно не бывшими в гимназиях. Лущат семечки, {105} обмениваются любезностями. Стараются соблюдать тон и ужасно фальшивят: Разумеется, с этим разночинством сливается и выделяемый пролетариатом верхний слой, отрывающийся от станка, но не переходящий в ряды интеллигенции. Сюда шлет уже и деревня свою честолюбивую молодежь: Русская интеллигенция конца ХIХ века была весьма демократична по своему происхождению, но это не нарушало ее преемственной связи со стародворянской культурой. Связь эта, как мы видим, устанавливается через школу. Все отличие новой демократии от интеллигенции в том, что она не проходит через среднюю школу, и это образует между ними настоящий разрыв. Новые люди - самоучки. Они сдают на аттестат зрелости экстернами, проваливаясь из года в год. Экстерны - это целое сословие в старой России. Экстерны могут обладать огромной начитанностью, но им всего труднее дается грамота.
Они с ошибками говорят по-русски: настоящее, кровное их чувство - ненависть к интеллигенции: зависть к тем, кто пишет без орфографических ошибок и знает иностранные языки. Зависть, рождающаяся из сознания умственного неравенства, сильнее всякой социальной злобы" (33).
Наряду с социально-бытовой и культурно-мировоззренческой "демократизацией" революционная интеллигенция пережила в начале ХХ века не менее бурный процесс интернационализации, вобрав в свои ряды весьма значительное количество инородцев, среди которых особое место как по своей численности, так и по активности своего этно-политического менталитета занимали евреи. {106} Именно революционеры еврейского происхождения смогли значительно усилить и без того присущий русской революционной интеллигенции антинациональный и антихристианский характер, придав ее политической борьбе лжерелигиозно-зилотский пафос, который мог получить свое революционно-наукообразное теоретическое выражение лишь в идеологии марксизма.
"Нельзя обойти молчанием еще одной силы, которая в эту эпоху вливалась в русскую интеллигенцию, усиливая ее денационализированную природу и энергию революционного напора. Эта сила - еврейство, - отмечал всегда резко осуждавший всякие проявления антисемитизма Г.П. Федотов. - Освобожденное духовно с 80-х годов от черты оседлости силой европейского "просвещения", оказавшись на грани иудаистической и христианской культуры, еврейство, подобно русской интеллигенции Петровской эпохи, максимально беспочвенно, интернационально по сознанию и необычайно активно под давлением тысячелетнего пресса. Для него русская революция есть дело всеобщего освобождения. Его ненависть к царской и православной России не смягчается никакими бытовыми традициями. Еврейство сразу же занимает в русской революции руководящее место. Идейно оно не вносит в него ничего, хотя естественно тяготеет к интернационально-еврейскому марксизму. При оценке русской революции его можно было бы сбросить со счетов, но на моральный облик русского революционера оно наложило резкий и темный отпечаток" (34). {107}
Роковое сочетание культурно-исторических особенностей развития русской революционной интеллигенции с идеологическими особенностями тоталитарно-марксистской формы коммунистического утопизма предопределило безусловное доминирование в русском марксизме большевизма, как наиболее органичного для морально деградировавшего в начале ХХ века революционного менталитета и наиболее практичного в достижении целей политической борьбы, примитивно воспринимавшейся революционной интеллигенцией.
Склонный подобно С.Г. Нечаеву и П.Н. Ткачеву абсолютизировать идею тоталитарно контролировавшей своих членов революционной партии В.И. Ленин в созданной им большевистской партии попытался воплотить мировоззренчески наиболее вульгарные постулаты марксистской теории и практически наиболее действенные принципы русского революционного движения. Именно эта, действительно не имевшая аналогов в истории российских политических партий, как определял ее В.И. Ленин, партия "нового типа" не смотря на свою первоначальную численную ничтожность и идеологическую ущербность должна была попытаться осуществить на практике коммунистическую утопию сочетая беспрецедентный даже для русских революционеров практический прагматизм с далеким от какой-либо интеллектуальной культуры идеологическим фанатизмом.
"Большевики - профессионалы революции, которые всегда смотрели на нее как на "дело": вне всякого морального отношения к нему, все подчиняя успеху, - писал Г.П. Федотов. - Их почвой была созданная Лениным железная партия. Почва не Бог весть какая широкая - было время, когда вся партия могла поместиться на одном диване, - но зато страшно вязкая. Она поглощала человека без остатка, превращала его в гайку, в винт, выбивала из него глаза, мозги, заполняя череп мозгом учителя, непомерно разросшегося, тысячерукого, но одноглазого. Создание этой партии из такого дряблого материала было одним из чудес русской жизни, свидетельством о каких-то огромных - пожалуй, даже допетровских - социальных возможностях. Вся страстная, за столетие скопившаяся политическая ненависть была сконденсирована в один ударный механизм, бьющий часто слепо - вождь одноглазый, - но с нечеловеческой силой" (35).
Те из представителей русской религиозно-философской мысли, у которых был опыт непосредственного общения с основоположником большевизма В.И. Лениным обнаруживали в его личности в качестве определяющих именно те черты, которые соответствовали худшим традициям русской революционной интеллигенции и которым впоследствии суждено было отразиться на основных аспектах теории и практики большевизма.
Имевший весьма близкое знакомство с В.И. Лениным на заре существования РСДРП П.Б. Струве характеризуя доминировавшие черты ленинской личности подчеркивал: "Впечатление, с первого же разу произведенное на меня Лениным - и оставшееся во мне на всю жизнь - было неприятное: В своем отношении к людям Ленин подлинно {109} источал холод, презрение и жестокость. Мне было ясно даже тогда, что в этих неприятных, даже отталкивающих свойствах Ленина был залог его силы, как политического деятеля: он всегда видел перед собой только ту цель, к которой шел твердо и непреклонно: Резкость и жестокость Ленина - это стало ясно мне почти с самого начала, с нашей первой встречи - была психологически неразрывно связана, и инстинктивно и сознательно, с его неукротимым властолюбием: В соответствии с преобладающей чертой в характере Ленина я сейчас же заметил, что его главной установкой: была ненависть. Ленин увлекся учением Маркса прежде всего потому, что нашел в нем отклик на эту основную установку своего ума.. Учение о классовой борьбе, беспощадной и радикальной, стремящейся к конечному уничтожению и истреблению врага, оказалось конгениально его эмоциональному отношению к окружающей действительности" (36).