Страница 18 из 53
Возникновение культуры, как и государства, было падением, {98} отпадением от естественного божественного порядка, началом зла, насилием. : Толстой идеализировал простой народ, в нем видел источник правды и обоготворял физический труд, в котором искал спасения от бессмыслицы жизни. Но у него было пренебрежительное и презрительное отношение к духовному труду и творчеству: Поистине Толстой имеет не меньшее значение для русской революции, чем Руссо имел для революции французской" (26).
Вобрав в себя наиболее разрушительные тенденции мироощущения народных масс, идеология толстовства, облаченная в столь созвучную историческому деструктивизму русской интеллигенции опрощенчески морализирующую проповедь непротивленчества, во многом предопределила не только роковой мировоззренческий выбор русской революционной интеллигенции, но и оказавшийся чреватым государственно-культурной катастрофой России исторический выбор русского народа.
"Русская интеллигенция не оценила и не поняла глубоких духовно-общественных прозрений Достоевского и совсем не заметила гениального Константина Леонтьева, - подчеркивал С.Л. Франк, - тогда как слабая, все упрощающая и нивелирующая моральная проповедь Толстого имела живое влияние и в значительной мере подготовила те кадры отрицателей государства, родины и культуры, которые на наших глазах погубили Россию. Тот семинарист, который, как передают, при похоронах Некрасова провозгласил, что Некрасов выше Пушкина, предсказал и символически предуготовил роковой факт, что через {99} сорок лет Ленин был признан выше Гучкова и Милюкова:И не рукоплескала ли вся интеллигенция России цинически-хамскому бунтарству тех босяков и "бывших людей" Горького, которые через двадцать лет после своего столь шумного успеха в литературе успели захватить власть и разрушить русское государство?" (27).
Исторически стихийно осуществлявшийся не один век, но мировоззренчески ставший выражать себя лишь во второй половине ХIХ века процесс созревания культурно-исторических предпосылок распространения утопических идей коммунизма в России получил свое окончательное завершение в момент утверждения марксизма как наиболее авторитетной и в то же время наиболее популярной формы идеологии русской революционной интеллигенции. Эта новая идеология должна была не только аккумулировать в себе все наиболее разрушительные с культурно-исторической точки зрения тенденции интеллигентского мировоззрения, но и удостоить во многом идеологически аморфные нигилистические устремления русской революционной интеллигенции статуса самых передовых и теоретически обоснованных выводов мировой общественной науки. При этом наличие в классическом марксизме нигилистических тенденций, направленных против европейской буржуазной цивилизации и против еще не развившейся в буржуазную, но, по мнению марксистов, самой реакционной русской цивилизации, придавали марксизму в глазах антинационально настроенной русской революционной интеллигенции дополнительную притягательность. {100}
"Очень интересно отметить, что первые марксисты в мире были русские, - отмечал Н.А. Бердяев. - Русский марксизм, как движение возник лишь во вторую половину 80-х годов. Но отдельные русские марксисты были уже в конце 40-х годов в Париже: Маркс, который вообще не любил России и русских, с удивлением пишет из Парижа, что у него появились последователи среди русских степных помещиков. У него было некоторое недоверие к этим слишком ранним марксистам" (28).
Благодаря атавистически сохранявшемуся в мировоззрении русской революционной интеллигенции просвещенческому преклонению перед научным знанием, ее сокровенные чаяния были обращены к поискам такой наукообразной теории, которая должна была удовлетворить неуемное стремление интеллигенции к разрушению российских государственности и культуры во имя торжества социально-утопических представлений "властителей дум передового общества". Созданная в сознании русской слишком революционной, для того, чтобы быть по настоящему образованной интеллигенции картина общественных проблем, решение которых должно было преобразить русскую жизнь, оказывалась очень упрощенной и одновременно очень далекой от исторической реальности, сложившейся в России.
"Полупросвещенное, интеллигентское: мышление, - писал Н.А. Бердяев, - видит в общественной жизни, с одной стороны, исключительно субъективные интересы людей и людских групп, их злую волю, их насилие и эксплуатацию, что и составляет содержание истории, с другой {101} стороны, борьбу против всего этого и безграничную возможность достигнуть совершенного социального строя путем организованной и активной человеческой воли: Такого рода поверхностное мышление соединяет крайний пессимизм по отношению к прошлому (все сплошное зло) с крайним оптимизмом по отношению к будущему (все сплошное добро)... Полупросвешенное, "пролетарское" сознание совершенно убеждено, что если сейчас нельзя ввести в России социалистического строя, то исключительно потому, что этого не хочет и не допускает злая воля буржуазии. И если положить предел этой буржуазной воле путем вооруженных выступлений, насилий и истреблений, то социализм осуществится" (29).
Именно марксизм, в своем сокровенном средоточии вдохновлявшийся не якобы открытыми им объективными законами общественно-экономического развития, а неистребимым стремлением волюнтаристически подвигнуть народные массы на разрушение сложившихся форм называемой марксистами "буржуазной" христианской цивилизации оказывался наиболее подходящим идеологическим орудием в борьбе социально-утопической русской интеллигенции с социальной реальностью исторического бытия России. "Марксизм есть классовая идеология", и это признается ее собственной доктриной, - подчеркивал подвергший сокрушительной критике марксизм Б.П. Вышеславцев. - Такая идеология есть прямая противоположность науке и философии. Она есть коллективная психологическая мобилизация для целей борьбы, завоевания, покорения и властвования. Она не ищет сущности никакого миросозерцания, ибо не хочет ничего "созерцать" и ничего "искать>; она нашла средство внушать, пропагандировать, психически властвовать, вести массы: Идеи практического и метафизического материализма при этом особенно удобны для овладения массовой психологией пролетариата, и ни одного только пролетариата, но и массового человека вообще." (30)
Следует подчеркнуть, что еще до периода распространения в России марксизма среди ведущих представителей русской революционной интеллигенции присутствовали выразители мировоззренческой тенденции, которая оказывалась наиболее созвучной марксизму в его будущей наиболее агрессивной форме - большевизма. Подобная мировоззренческая тенденция, ярчайшим представителем которой следует признать П.Н. Ткачева, пребывала до определенного времени на периферии идеологических воззрений русской революционной интеллигенции. Ибо длительное время в ее сознании преобладал иной, отличный от марксистского взгляд на пути осуществления в стране социалистических идеалов посредством столь же самоотверженного, сколь и бесплодного "хождения в народ" и нравственно провоцирующего народ на "бессмысленный и беспощадный русский бунт" романтизированного терроризма. Однако распространение среди русской революционной интеллигенции марксизма неизбежно должно было сделать "ткачевскую" тенденцию идеологической и даже политической доминантой революционного движения в России. {103}
"Ткачев, как и Ленин, был теоретиком революции, - писал Н.А. Бердяев. - Основная идея его есть захват власти, захват власти революционным меньшинством. Для этого нужно дезорганизовать существующую власть путем террора. Народ по мнению Ткачева всегда готов для революции, потому что он лишь материал, которым пользуется революционное меньшинство. Революции делают, а не подготовляют... Он один из немногих русских революционеров прошлого, почти единственный, который думал о власти, о ее завоевании и ее организации. Он хотел, чтобы революционная социалистическая партия стала правительством: И должен был выработаться русский марксизм, соответствующий этому революционному типу и этому революционному тоталитарному инстинкту" (31).