Страница 10 из 53
Создается болезненное, отравляющее жизнь {49} противоречие между только видимой благопристойностью и упорядоченностью жизни, как ее поверхностным наружным слоем, и ее внутренней хаотичностью и порочностью. И, с другой стороны, сами водители жизни, долженствующей своей разумной и благой волей преодолеть ее злое неразумие, фактически как люди, полны того же несовершенства человеческой природы, которое они призваны преодолеть: злую и неразумную человеческую волю направляет и обуздывает не какая-либо высшая, более совершенная инстанция, а - в лице руководителей - та же самая человеческая воля, полная зла и неразумия. Получается безвыходный порочный круг" (5).
Столь четко сформулированное и, если иметь в виду попытки практической реализации социальных утопий, многократно проявлявшееся в истории противоречие утопизма находило, по мнению С.Л. Франка, свое объяснение в особенностях религиозной природы утопизма, который прямо классифицировался им как религиозная ересь. "Ересь утопизма, - подчеркивал С.Л. Франк, - можно... определить, как искажение христианской идеи спасения мира через замысел осуществить это спасение принудительной силой закона. Поскольку идея закона есть руководящая идея ветхозаветной религии, ересь утопизма оказывается искажением христианского сознания в направлении ветхозаветных представлений... В истории христианства этот ход идей обнаруживается всюду, где в нем проступают ветхозаветные тенденции, например, в кальвинизме (женевская принудительная теократия Кальвина и соответствующие {50} явления английской пуританской революции). Закон, правда, мыслится здесь не как спасение мира, а как средство обуздания греха и, тем самым, в порядке общих условий мирового бытия, как средство охранения мира от разрушительных сил греха, т.е. как условие устойчивости и равновесия мировой жизни, потрясенной грехопадением. Но поскольку в утопизме возникает идея спасения мира через утверждение в нем праведного порядка или закона, ветхозаветная идея теократии принимает в нем характер спасения мира через государственное принуждение.
Значение такого рода - искаженных - ветхозаветных представлений в утопизме явственно в типах утопизма эпохи реформации. Враги божьего закона рассматриваются как безбожные "амалекитяне и филистимляне", подлежащие беспощадному истреблению (постоянный лозунг религиозного фанатизма в эту эпоху); характерно, что на этом пути "табориты" кончают прямым отречением от христианства и возвращаются к ветхозаветной вере. Самый яркий и в нашей связи поучительный образ этого умонастроения есть попытка анабаптистов в Мюнстере принудительно осуществить христианский идеал имущественной общности: закон предписывал, чтобы двери домов оставались открытыми днем и ночью; всякий мог брать повсюду, что он хотел; нарушители закона беспощадно карались смертной казнью. Это есть образец примитивного, мотивированного христианским идеалом совершенства, принудительного социализма, неизбежно поддерживаемого террором - кажется, исторически первый опыт большевизма" (6). {51}
Таким образом, утопизм на протяжении всей своей истории в рамках христианской цивилизации от религиозно-сектантских движений средневековья до социально-политических движений коммунистического типа нового и новейшего времени оказывался по своим глубинным истокам религиозной ересью, которая основывала свою достаточно определенную идеологию на искажении христианской идеи спасения в направлении ветхозаветной теократии. При этом одной из секуляризованных по форме модификаций этой религиозно-утопической идеологии являлся коммунизм, в том числе в большевистском варианте.
Подобная и по сей день кажущаяся парадоксальной оценка мировоззренческих истоков коммунизма оказывалась издавна присутствовавшей в русской религиозно-философской традиции. Так еще в 1910 г. один из крупнейших в России знатоков марксизма, будущий протоиерей и богослов С.Н. Булгаков обнаруживал в "научном социализме" ветхозаветно-хилиастические истоки. "В основе социализма как мировоззрения лежит старая хилиастическая вера в наступление земного рая (как это нередко и прямо выражается в социалистической литературе) и в земное преодоление исторической трагедии. Для этой веры, составляющей религиозную душу социализма, сравнительно второстепенное значение имеет специальная разработка частностей доктрины. Мы знаем, что в соответствии рационалистическому духу времени, и социализм притязает теперь быть "научным", однако все меньше и меньше остается людей, которых обманывает эта наукообразность и которые действительно так наивны, чтобы верить в возможность научного обоснования социалистического хилиазма... Социализм - это рационалистическое, переведенное с языка космологии и теологии на язык политической экономии переложение иудейского хилиазма...
Избранный народ, носитель мессианской идеи, или, как позднее в христианском сектантстве, народ "святых", заменился "пролетариатом" с особой пролетарской душой и особой революционной миссией, причем избранность эта определяется уже не внутренним самоопределением как необходимым условием мессианского избрания, но внешним фактом принадлежности к пролетариату, положением в производственном процессе, признаком сословности. Роль сатаны и Велиара естественно досталась на долю класса капиталистов, возведенных в ранг представителей метафизического зла, точнее, заступивших их место в социалистическом сознании за свою профессиональную склонность к накоплению. Мессианским мукам и последним скорбям здесь соответствует неизбежное и, согласно "теории обнищания", все прогрессирующее обеднение народных масс, сопровождаемое ростом классовых антагонизмов, а на известной ступени этого процесса происходит социальная революция... Роль deux ex machina, облегчающего переход к хилиазму, в социализме, опять-таки соответственно духу времени и его излюбленной наукообразной мифологии, играют "законы" развития общества или роста производительных сил, которые... вынуждают переход к социализму, повелевают сделать "прыжок из царства необходимости в царство {53} свободы".
Таким образом, роль эта, ранее отводившаяся мессии или прямо Божеству, здесь приписана безличному, в значительной мере мифологическому абстракту, пантеистическому понятию "закона развития производительных сил" (7).
Данная точка зрения на ветхозаветно-хилиастическую религиозную природу коммунизма на протяжении всего периода его изменчивого религиозно-философского творчества во многом разделялась Н.А. Бердяевым, писавшим в 1949 г.: "В социализме всегда был элемент хилиастический, он был в социализме утопическом и в социализме Маркса. Но неосознанный хилиастический и мессианский элемент социализма как раз порождает фанатизм, и с ним связан воинствующий, антирелигиозный его характер. Крайняя вражда к религии может быть желанием религии же. Это скорее та разновидность социализма, которая именуется коммунизмом" (8).
Не менее последовательно религиозную природу коммунизма обосновывал в своем фундаментальном исследовании "Философская нищета марксизма" и Б.П. Вышеславцев, который, анализируя не только мировоззрение коммунизма, но и результаты попыток реализации его идей в истории, подчеркивал: "Атеистическая религия коммунизма имеет своих пророков, отцов церкви, свои иконы, гробницы, мощи, священное писание, догмы, патристику, имеет свои ереси, свою ортодоксию, свой катехизис, свои преследования еретиков, свои покаяния отречения, наконец, свою прекрасно организованную инквизицию. Эта религия имеет свой избранный народ (пролетариат) и свой {54} мессианский идеал интернационального коммунизма" (9).
По существу принимая столь созвучную ему оценку религиозно-утопической природы коммунизма, которая была дана прот. Сергием Булгаковым и другими русскими религиозными философами, С.Л. Франк счел необходимым внести некоторые совершенно оправданные уточнения в эту утвердившуюся в русской религиозно-философской мысли оценку религиозных истоков коммунистической идеологемы. "Единственный религиозный мотив в составе священного писания и вообще исконной религиозной традиции, в котором можно было бы усмотреть опорную точку для утопизма, - писал С.Л. Франк, - есть апокалиптическое чаяние "нового неба и новой земли", "нового творения" (идея, которая сама восходит к упованиям ветхозаветных пророков - ср. Исаия, 11 и 67, 11-25); и утопизм часто принято сближать с этой апокалиптической верой. Не следует, однако, упускать из вида и существенное, можно сказать, решающее различие между ними. Преображенный, совершенный мир - "новое небо и новая земля" мыслится в апокалиптической вере именно как "новое творение", т.е. как бы второй завершающий акт сотворения мира... И - по крайней мере в новозаветном апокалипсисе - это новое творение отчетливо отделено от старого - от нынешнего мирового эона - страшным судом, в котором конечное торжество всемогущей правды Божьей, истребляя всю земную неправду, полагает конец и всему "этому миру".