Страница 11 из 53
Напротив, утопизм мыслит "новое творение" делом именно {55} устрояющей человеческой воли, руководимой замыслом утвердить абсолютную правду, "царство Божие" на земле, т.е. в категориальных условиях "этого мира". Подлинный и последний идейный источник утопизма есть совершенно новая - по сравнению со всем кругом ветхозаветных и новозаветных представлений - религиозная идея (некоторую аналогию здесь можно найти только в гностицизме II века). Это есть мысль, что мировое зло и страдание определены не вошедшей в мир, исказившей совершенной Божие творение и в пределах мира неустранимой, таинственной силой греха, а неправильным устройством самого мира. К этому присоединяется другая мысль: человеческой воле, руководимой стремлением к абсолютной правде, дана возможность коренного переустройства мира - сотворение нового, осмысленного и праведного мира, взамен старого, неудачного и неправедного. Утопизм есть прежде всего отрицание догмата грехопадения. Ответственность за земную неправду он возлагает не на власть греха в мире, не на греховную человеческую волю. А на некие иные силы, повинные в неправильном и неправедном устройстве мира, - при полной последовательности мысли, на инстанцию, сотворившую мир. Это есть восстание человеческой нравственной воли против творца мира и против самого мира, как его творения.
Древние гностики учили, что мир сотворен злым богом, и что Бог любви и правды, откровение которого принес Христос, есть совсем иной Бог, чем творец мира" (10).
Констатируя наличие в утопизме не только ветхозаветно-хилиастических представлений, но и основополагающей гностической мифологемы, С.Л. Франк справедливо рассматривал эту мифологему как религиозно-мировоззренческое средоточие коммунистического утопизма, во многом определявшее его антихристианскую направленность.
Действительно, возникнув в качестве религиозно-мировоззренческой антитезы библейскому вероучению еще в ветхозаветные времена, как это выразительно показал кн. С.Н. Трубецкой (11), гностицизм окончательно сформировался в раннехристианский период церковной истории, пройдя сложный путь от христианской ереси до самой разработанной антихристианской мифологемы. Эта антихристианская гностическая мифологема постоянно присутствовала в истории в качестве искусительной религиозно-мировоззренческой альтернативы церковному вероучению, обнаруживая свое присутствие в самых разнообразных религиозно-утопических движениях средневековья и религиозно-мистических "тайных" обществах нового времени. Однако в отличие от средневековья в ХIX веке уже не в завораживающем синкретизме различных религиозно-вероучительных традиций, но в дурном синтезе социальной мечтательности утопизма и духовной опустошенности атеизма гностическая мифологема приобрела обличье примитивно секуляризованной по форме и рудиментарно религиозной по содержанию идеологии "научного" коммунизма.
Изначально присущее гностическому мироощущению неприятие сотворенных Богом, хотя и временно отпадших от Него мира и человека в {57} парадигме коммунистического мировоззрения приобрело характер стремления к перманентному разрушению этого мира и этого человека во имя нового мироздания, созидающегося волей "богоборческой антропократии" коммунистических утопистов. "Чтобы создать или сотворить новый мир, надо сначала разрушить старый, - писал С.Л. Франк. - Ведь дело идет о том, чтобы создать мир именно заново. Подобно Богу человек замышляет сотворить мир из ничего; но, не находясь в положении Бога, который впервые сотворил мир, он встречает препятствие для своего творческого замысла в лице уже существующего мира. Поэтому задача разрушения составляет для него интегральную часть его творческой задачи" (12).
Именно в этой ориентации на первичное разрушение обнаруживалась истинная, присущая всем существовавшим в истории гностическим системам мировоззрения природа утопизма, вообще, и его коммунистического варианта, в частности. Оставаясь на первый взгляд прекраснодушной теорией преображения действительно несовершенного мироздания, утопизм обнаруживал свою разрушительную природу при всякой попытке осуществиться на практике. Ибо все известные в истории попытки реализации утопических представлений начинались и заканчивались противоборством носителей утопического мировоззрения с Божественным творением на самых различных уровнях этого творения от политического и экономического до религиозного и культурного.
"По замыслу самого утопизма, - подчеркивал С.Л. Франк, - разрушение старого мира {58} должно быть только краткой подготовительной стадией, за которой должно следовать уже чисто созидательное дело построения нового мира. Но старый, исконный мир - мир грешный, неразумный и несовершенный - упорствует в своем бытии, сопротивляется своему разрушению. Это упорство представляется утопизму всегда чем-то непонятным, неожиданным противоестественным, ибо противоречит его представлению об относительно легкой возможности построить новый мир... Старый мир, не смотря на всю свою порочность и дряхлость, на все свое несовершенство, все же имеет некое сверхчеловеческое происхождение - и потому некую для утопизма неожиданную прочность, о которую разбивается всякая чисто человеческая воля... Дело разрушения безнадежно затягивается, и на этом пути утопизм роковым образом увлекается на путь беспощадного и все более универсального террора... Посвящая все свои силы бесконечной, никогда не завершимой задаче обуздания, подавления, разрушения исконных основ мирового бытия, спасители мира становятся его заклятыми врагами и постепенно попадают под власть своего естественного водителя на этом пути - духа зла, ненависти, презрения к человеку. Богоборческая антропократия роковым образом вырождается в демонократию, которая ведет не к спасению мира, а к его гибели" (13).
Таким образом, апокалиптический компонент, присущий религиозно-мировоззренческой природе коммунистического утопизма, проявлял себя уже не только как присутствовавшее в коммунистической теории смутное предчувствие "нового {59} неба и новой земли", но и как утверждавшееся разрушавшей "все и вся" коммунистической практикой служение грядущему Антихристу. В русской религиозно-философской традиции к столь радикальному выводу относительно объективного значения коммунистического утопизма для религиозной перспективы истории человечества приходили в различное время мыслителя, подчас весьма различавшиеся между собой особенностями своего творческого мировоззрения, как, например, часто оппонировавшие друг другу, крупнейшие русские богословы ХХ века протоиереи Сергий Булгаков и Георгий Флоровский. Характеризуя еще в 1906 г. религиозную природу марксизма и обращаясь при этом к религиозно-философскому авторитету В.С. Соловьева, прот. Сергий Булгаков писал: "С великой мудростью и глубоким пониманием истинного характера антирелигиозной стихии, стремящейся овладеть социалистическим движением и обольстить его, Владимир Соловьев в повести об антихристе рисует его, между прочим, и социальным реформатором, социалистом" (14). Спустя двадцать лет уже ставший живым свидетелем осуществления в России замыслов коммунистического утопизма и также вспоминавший в этой связи пророческие предчувствия В.С.
Соловьева прот. Георгий Флоровский подчеркивал: "И не напрасно Вл. Соловьев в прозорливом предчувствии изображал Антихриста как величайшего и дерзкого утописта... Утопизм есть постоянный и неизбывный соблазн человеческой {60} мысли, ее отрицательный полюс, заряженный величайшей, хотя и ядовитой энергией" (15).
Столь очевидно присутствовавшее в русской религиозной философии восприятие религиозно-мировоззренческих истоков коммунистического утопизма позволило весьма отличавшемуся в своем философском миросозерцании от двух выше названных богословов Н.А. Бердяеву еще в 1917 г. констатировать: "Русская религиозная мысль много сделала для выявления конечных религиозных основ социализма, для выяснения его двоящейся природы, сделала больше чем мысль западная. В русской религиозной мысли всегда была апокалиптическая настроенность и устремленность. И потому ей удалось выяснить, что дух того, кто явится в конце времен и кто соблазнит своим подобием Христу, будет действовать во имя счастья и блага людей..." (16).