Страница 7 из 11
Неизвестно, был ли приведен в исполнение этот план; ясно во всяком случае, что многое из того, что было подготовлено Михаилом Александровичем для занятий на курсах, было затем использовано им в "Письмах к друзьям".
После ареста в мае Патриарха Тихона и захвата церковного управления обновленческим ВЦУ (Красницкий, Введенский и др.) Митрополит Ярославский Агафангел, назначенный Святейшим Патриархом Тихоном своим Заместителем, но вследствие чинимых властями преград не имевший возможности вступить в отправление возложенного на него служения, обратился 5 (18) июня к архипастырям и всем чадам Православной Русской Церкви с Посланием, где объявил деяния обновленцев незаконными и призвал верующих не оказывать им никакой поддержки. Вскоре после этого в церковных кругах Москвы стало распространяться еще более резкое воззвание, озаглавленное "Братское предостережение чадам истинной Церкви Христовой". После изложения фактической стороны дела воззвание завершается энергичным выводом:
"<...> 5. Поэтому "хранитель благочестия" (говоря языком Послания Восточных Патриархов) – православный народ должен решительно отвергнуть узурпаторов церковной власти, не вступая с ними в общение и не допуская молитвенного возглашения их имен в храмах. 6. Те православные иереи и миряне, которые будут поддерживать церковное общение с самочинной раскольничьей иерархией, тем самым являются вместе с нею извергнутыми из тела церковного, т. е. отлучившими себя от Христа" [45].
Воззвание было отпечатано типографским способом в виде листовок и подписано: "Братство ревнителей Православия. Издание друзей истины". Вне всякого сомнения Новоселов принадлежал к таким "ревнителям", и властям отнюдь не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о причастности Новоселова к его составлению.
О том, как разворачивались дальнейшие события, мы узнаем из хранящейся в архиве КГБ тонкой папке с "Делом" М. А. Новоселова. Дело это – как бы мгновенный "срез" эпохи, забытая фотография, затерявшаяся и обнаруженная спустя 70 лет. Оно невелико, всего 10 листов. Папка с надписью "ВЧК, Архивно-следственное Дело № 30819 (Р25733)" открывается ордером на обыск в принадлежавшей Новоселову квартире (дом № 1 по Обыденскому переулку) и на его арест по результатам обыска. Ордер от 11 июля 1922 г. был подписан самим Генрихом Ягодой, в то время – заместителем председателя ГПУ. По обыкновению чекисты нагрянули в ночь на 12 июля, но увы – предполагаемого арестанта дома не оказалось, обыск пришлось проводить в его отсутствие. Помимо непременного управдома, понятых и А. И. Новгородцева (брата знаменитого философа права), с давних пор проживавшего на одной квартире с Новоселовым, присутствовал еще один человек, говоря языком протокола – "гражданин В. Тернавцев". Историку русской религиозной мысли хорошо известно это имя: он был одним из членов-учредителей Петербургских "Религиозно-философских Собраний" – первого опыта встречи Церкви и интеллигенции для свободного обсуждения вопросов веры и культуры.
По своему образованию (С.-Петербургская Духовная академия) и роду деятельности (чиновник Синода) Тернавцев принадлежал к церковным кругам, был богословом-эрудитом. Но артистичностью своей натуры, пламенностью темперамента (он был итальянцем по матери), своими мессианскими убеждениями и даром рассказчика и оратора Тернавцев был хорошо известен и в литературных салонах. Поэтому в то время он был едва ли не единственным человеком, способным на понятном как для мира Церкви, так и для мира светской культуры языке сформулировать "великую задачу" – восстановления единства между этими двумя мирами. И когда 29 ноября 1901 г. под председательством ректора Духовной Академии еп. Ямбургского Сергия (Страгородского), одного из самых образованных иерархов того времени, будущего Патриарха, состоялось первое заседание, именно В. А. Тернавцев сделал на нем доклад, задавший тон всех последующих дискуссий, который так и назывался: "Русская Церковь пред великой задачей". Критикуя церковных деятелей за апатию и пассивность в социальных вопросах перед лицом стремительно надвигающихся общественных потрясений, а интеллигенцию – за ее революционную ограниченность, не позволяющую осознать религиозную основу любви к свободе и других общественных добродетелей, Тернавцев горячо призвал к примирению обе доселе противоборствующие стороны.
Его доклад был проникнут болью за состояние русской Церкви, во многом утратившей свое прежнее влияние на жизнь общества. В качестве главной причины такого положения дел Тернавцев назвал отсутствие у Церкви положительного религиозно-социального идеала, ее "небрежение о земном". "Для всего христианства, – заявил он, – наступает пора не только словом в учении, но и делом показать, что в Церкви заключается не один лишь загробный идеал. Наступает время открыть сокровенную в христианстве правду о земле, – учение и проповедь о христианском государстве. Религиозное призвание светской власти, общественное во Христе спасение, – вот о чем свидетельствовать теперь наступает время" [46].
"Христианского государства"
И вот теперь он давал показания чекистам, объясняя, что хозяин уехал 6 июля в Оптину Пустынь, где пробудет до 23 июля. Была произведена выемка переписки Новоселова, изъяты вырезки из газет, фотографии, а также такие недопустимые для новой России вещи, как орден Станислава с лентой [47] и две пары офицерских погон. Но при обыске было найдено и кое-что пострашнее – пишущая машинка Ремингтона. Она принадлежала Тернавцеву, привезшему ее из Крыма без соответствующего удостоверения, поскольку, по его объяснениям, "на основании декрета Совнаркома от 17 октября 1921 г. пишущие машинки никаким реквизициям и конфискациям не подлежат". Но декрет декретом, а жизнь – жизнью; машинку у В. А. правда не отобрали, но ему пришлось потратить немало сил, доказывая ГПУ, что она нужна ему для научной работы; эти доказательства, в том числе справки от двух учреждений – "Музея Игрушки" и "Российского Библиографического института" (что Тернавцев выполняет на своей машинке нужную для них работу) занимают в Деле Новоселова 4 листа из 10.
Из изъятой у Новоселова корреспонденции в Деле находим совсем немногое: видимо, Михаил Александрович хорошо подготовился к приходу нежданных гостей. Наиболее интересное – небольшое письмо-записка от художника М. В. Нестерова.
"С Праздником поздравляю Вас, дорогой Михаил Александрович! Каково-то Вы его встретили?
Сегодня вечером у нас будет И. А. И-нь – если Вы не устанете за день – прошу Вас после всенощной – откушать к нам чаю.
О том же прошу и Валентина Александровича.
Ек. Петровна шлет свой привет.
Искренне любящий Вас
М. Нестеров.
18 июня 1922.
Р. S. Посылаю к Вам рисунок. Прошу извинить за разбитое стекло".
18 июня (по новому стилю) в 1922 году пришлось на 2-ю Неделю по Пятидесятнице, когда Русская Православная Церковь отмечала восстановленное на недавнем Поместном Соборе древнее празднование памяти Всех святых, в земле Российской просиявших. И словно свет давно умершей звезды доносит до нас эта записка чрез долгую, мрачную, глухую большевистскую ночь мерцающие огоньки лампады и негромкие голоса разговаривающих за чашкой чая православных русских людей, деятелей культуры, представителей подлинной церковной интеллигенции: церковного издателя и публициста Михаила Александровича Новоселова, религиозного мыслителя Валентина Александровича Тернавцева, выдающегося религиозного живописца Михаила Васильевича Нестерова и замечательного русского философа Ивана Александровича Ильина, которому до ареста и высылки из страны оставалось всего два месяца...
По-видимому, после этого обыска Новоселов уже никогда не возвращался в свою обыденскую квартиру, перейдя, таким образом, на "нелегальное положение". Подтверждением этому служит еще один документ, хранящийся в Деле. Он датирован 12-м октября 1922 г. и представляет собой донос некоего "сексота" по фамилии Кутепов, сообщавшего "органам", что "разыскиваемый (по делу Агафонильских воззваний [так в оригинале: имеется в виду упомянутое выше воззвание митрополита Агафангела. – Е. П.]) Мих. Ник. [так в оригинале.– Е. П.] Новоселов несколько дней назад был на своей родине Вышнем Волочке и бывал там у неких Волковых".