Письма к друзьям

Последние два листа Дела являют его эпилог. Добраться до скрывающегося Новоселова чекисты пока что не могли, меж тем с зависшим в неопределенном положении расследованием нужно было что-то делать (вероятно, и тогда уже у них существовала отчетность по проценту раскрываемости" и всякая "незавершенка" раздражала начальство). Во всяком случае, лист 9 Дела представляет собой

"ЗАКЛЮЧЕНИЕ

по делу № 15188 гр. Новоселова Мих. Ал., обвиняемого в антисоветской деятельности. По регистрации ГПУ не проходил. Находится на свободе.

26 февраля 1923 г. я, сотрудник 6-го отд. СОГПУ Ивлиев, рассмотрев вышеупомянутое дело за № 15188, нашел, что 11 июля 22 г. у гр.

Примечание: Орден сдан в Комендатуру ГПУ квит. № 9880.

Сотр. 6 Отд. СОГПУ: Н. Ивлиев

1 марта 1923 г."

На этом документе стоят резолюции "Согласен" и подписи Е. Тучкова, ведавшего церковными делами в ГПУ и И. Уншлихта, в то время секретарь Коллегии ВЧК-ОГПУ.

Наконец, последний 10-й лист Дела – выписка из протокола судебного заседания Коллегии ГПУ от 19 марта, на котором было постановлено дело прекратить и сдать в архив. Так завершилось первое прямое столкновение Новоселова со всесильным государством, после которого начался новый этап его жизни. Формально его дело было прекращено, но, надо полагать, к тому времени Михаил Александрович уже хорошо знал основной принцип большевистской юриспруденции: был бы человек, а дело найдется. Никоим образом нельзя было доверять гуманности власти; куда благоразумнее было затеряться на бескрайних просторах еще помнящей Бога России.

* * *

И на следующие шесть лет Новоселов с точки зрения официального государства исчезает из жизни. Но он вовсе не затаился, как мышь, в подполье где-то на задворках нового коммунистического Рима. И в новых условиях нелегального существования в "самой свободной стране в мире" он не перестал работать на ниве церковной – вплоть до своего ареста в 1928 г. Памятником этой работы и являются его "Письма к друзьям", которые он писал с 1922-го по 1927 год – время, когда Церковь была не только бесправна де-факто, но и вне закона де-юре [48], когда оцепеневшая от страха страна погрузилась в глухое молчание, а за горячее слово о христианской вере можно было заплатить не только свободой, но и жизнью.

Сейчас уже трудно установить конкретных адресатов этих писем. Конечно, в число корреспондентов Новоселова наверняка входили некоторые из его друзей – соработников по религиозно-философскому издательству и собеседников по кружку ищущих духовного просвещения: известно, что большинство из этих людей не эмигрировало после революции. Однако круг читателей "Писем" явно не ограничивался его близкими по прошлой деятельности; иначе было бы непонятно, зачем он повторяет в ряде писем идеи, уже высказывавшиеся им ранее в выпусках его Библиотеки и его друзьям хорошо знакомые. Объяснение может быть только одно: эти письма с самого начала предназначались для широкого распространения среди православных, то есть, говоря современным языком, – для церковного самиздата. Об этом же свидетельствует и тот факт, что уже в 1925 г. "Письма" были в первый раз перепечатаны на машинке; "эпистолярная" деятельность Михаила Александровича к этому времени еще далеко не закончилась, было написано только 14 писем, и именно этим объясняется хождение в самиздате сборника из его 14 писем (на этих письмах стоит не только дата их написания, но и дата их перепечатки). Полный сборник из всех 20 писем, очевидно, был перепечатан позже.

Целиком "Письма к друзьям" никогда не издавались. Письма 1 и 2 были опубликованы в парижском журнале "Вестник РХД" (№№ 115 и 118), письма 5 (с купюрами идеологического характера), 10 и 14 – в сборнике "Надежда" № 10 (под ред. 3. Н. Крахмальниковой), письмо 9 – в новосибирской газете "Северо-Восток" (приложение к "Сибирской газете"), 1992, № 8 (12), письмо 11 – в "Журнале Московской Патриархии", 1992, № 6. Следует отметить, что "Письма" много теряют от такой выборочной публикации, так как представляют собой вполне законченное и внутренне связное целое. Публикация "Писем" М. А. Новоселова, на наш взгляд, чрезвычайно актуальна в условиях нынешней духовной ситуации в России, для которой характерна расшатанность представлений о сущности Церкви, крайне опасная ввиду реальной угрозы новой церковной разрухи (соблазны перехода в иные конфессий и юрисдикции, появление "самосвятов" и др.).

Так как письма Новоселова – не только композиционный прием построения его работы, но и действительно посылаемые (конечно, не с помощью почты) сообщения, то понятно, что в них нет безукоризненной последовательности в разработке поднимаемых проблем.

Первое письмо (7 декабря 1922 г.) посвящено актуальной в начале двадцатых годов теме – так называемой "Живой церкви". Не ограничиваясь характеристикой служителей этой "церкви лукавнующих", своей деятельностью раздирающих ризу Христову, Новоселов рассматривает вопрос о корнях этого движения в предреволюционный период и отмечает, что уже тогда в горячих дебатах по поводу "возрождения прихода", "обновления службы" и т. п. зачастую допускалась подмена христианского пути жизни либерально-общественным. Уже у тех прежних "наивных радетелей церковно-приходского возрождения" (Михаил Александрович называет их "церковными эсерами" в противоположность живоцерковникам – "церковным большевикам") не было ясного понимания существа Церкви; что же до современных обновленцев, то их путь он характеризует словами: "ин путь мняйся благий, а конец его во дно адово".

Второе письмо (27 декабря 1922 г.) развивает далее мысли о единой истинной Церкви, от которой отпала "церковь живая". Для уяснения существа Церкви Новоселов привлекает соответствующие места из творений святых отцов и учителей Церкви (свв. Макария Великого, Германа Константинопольского, Мефодия Патарского и Николая Кавасилы), а также размышления об этом предмете А. С. Хомякова.

В следующих двух письмах (январь 1923 г.) Новоселов временно оставляет тему о природе Церкви для отклика на некоторые весьма злободневные вопросы церковной жизни того времени. Так, третье письмо посвящено практике "общей исповеди", которая, по мысли Михаила Александровича, допустима лишь в качестве подготовки к серьезной частной исповеди и никоим образом не может рассматриваться как законченное в себе таинство. В четвертом письме говорится о другой недопустимой даже в условиях разрухи в стране практике: о замене вина, этого узаконенного Словом Божиим и Священным Преданием вещества Евхаристии, различными суррогатами (простым водным настоем ягод, соками, сиропами и т. п.), в результате чего "великое бого- и тайнодействие подменяется лицедействием".

В 5-м письме (февраль 1923) Новоселов возвращается к теме первых двух писем; на этот раз он делится со своими друзьями мыслями о Церкви, извлеченными им из писем погибшего в 1914 г. князя Д. А. Хилкова, который прошел в своем духовном развитии (как и сам Михаил Александрович) путь от "ярого толстовца" до горячего апологета церковности. Однако в 6-м письме (апрель 1923) Новоселов вновь "отвлекается" злобой дня и высказывает свое резко отрицательное отношение к затеваемому церковными отщепенцами Собору (проходил с 29 апреля по 9 мая 1923 года). Он указывает на противоканонический характер ряда пунктов опубликованного обновленцами "Положения" о созыве собора и противопоставляет этим революционным нововведениям лжецерковных реформаторов истинно церковные каноны, являющиеся связующим звеном между Церковью-Организмом и церковью-организацией.

Следующие четыре письма условно можно назвать эсхатологическими; в них рассматривается вопрос о конечных судьбах Церкви и мира. И интерес этот не был чисто академическим; апокалиптические настроения порождала вся окружающая действительность тех лет, которую кратко можно резюмировать как невиданное доселе в истории наступление сил зла. И в 7-м письме Новоселов прямо ставит вопрос: какой смысл имеет допущенный Промыслом Божиим разгул сатанизма на "святой Руси" �

Один из них был дан И. А. Ильиным в книге "О сопротивлении злу силой" и заключен, собственно говоря, в ее заголовке. Ответ Новоселова иной: если мы признаем Промысл Божий (а каждый христианин, если только он не какой-либо деист, должен его признавать), то приходится заключить, что народные бедствия попущены Богом в целях промыслительных. Для иллюстрации своей мысли Михаил Александрович приводит отрывок из статьи В. В. Розанова "К разрушению Реймского Собора". В ней знаменитый публицист, обращаясь к интеллигентам, оплакивающим гибель памятника искусства, но не сожалеющим о разрушении храма народной молитвы, указывал, что раньше прусских ядер собор разрушило общеевропейское равнодушное отношение к религии, и подводил итог: "бог отнимает у нас то, от чего мы сами отказались и все больше отказываемся". Всю свою жизнь Новоселов весьма критически относился к религиозным построениям В. В. Розанова, но с этими его словами он полностью солидаризируется и относит их и к новейшим российским событиям, видит в них ключ к их правильному пониманию. Другое подтверждение той же мысли Новоселов находит в библейском рассказе о гонении Антиоха Епифана (1-я книга Маккавейская), которое было следствием отступления от отеческой веры богоизбранного народа.