Страница 6 из 11
Говоря серьезно об о. Павле, могу сообщить, что он удручается диссертацией, которую снабжает теперь массой примечаний (они помещаются в конец книги). Эта работа, по его словам, вредна и в умственном, и в духовном отношениях. Вообще, он настроен пессимистически и скептически к научным занятиям и становится так близок ко мне по обскурантности, что я пугаюсь. Ибо для меня исповедание "научного" обскурантизма и нетрудно, и безвредно, и, полагаю, довольно безгрешно. Ну, а относительно о. Павла дело обстоит совершенно иначе, и когда он серьезно и несколько печально начинает уверять, что я прав, и что он все больше соглашается со мной, мне становится жутко, и я готов возражать ему. Впрочем, тяготит его теперь (и м[ожет] б[ыть], пока) работа научно-богословская; что касается работы над Отцами и вообще дела более религиозного, чем научного, то к этой области он относится с живым интересом".
Дружеские отношения Новоселова к Флоренскому не исключали порой весьма острых споров между ними. "Я помню, что выход книги о. Павла о Хомякове вызвал большое огорчение среди близких к нему людей. М. А. Новоселов сейчас же поехал к нему в Посад и потом рассказывал моему отцу, что он чуть ли не всю ночь с ним спорил и доказывал ему его "римско-магический" уклон. "И вот, – говорил М. А., – в конце концов о. Павел поник головой и согласился и при этом сказал: "я больше не буду заниматься богословием". Эти слова оказались пророческими, хотя он и не вкладывал в них тот смысл, который получился: это был канун 1917 года, когда вскоре закрылась Академия и его работы все больше стали уходить сначала в искусствоведение, а потом в математику и технику" [36]. Но тот же С. И. Фудель свидетельствует, что в критике этой не было ничего недружественного, нелюбовного, а тем более – озлобленного, с чем так часто приходится сталкиваться в наши дни: "Помню, я с отцом были у М. А. Новоселова, в его квартире на углу Обыденского переулка. <...> И вот он, человек очень сердечный и, при этом, любящий о. Павла, работающий с ним вместе по защите имяславия от нападок Синода, вдруг начал высказывать сомнение в церковной ценности его работ. Мне было 17 лет, я молчал, но вдруг волнение буквально толкнуло меня в разговор: "Как вы можете так говорить! О. Павел открыл нам Церковь".
Я помню ободряющие глаза моего отца, и – сначала удивление, затем смущенную улыбку и, наконец, явное одобрение и на лице Новоселова: точно он только и ждал этого моего молодого протеста" [37].
Завершая рассказ о дореволюционном периоде жизни Новоселова, следует сказать несколько слов и о его общественно-политической позиции. Конечно, Михаил Александрович был консерватором, монархистом, признавал религиозное значение самодержавия. Но, выступая против церковного модернизма, против попыток "обновить" Церковь без ясного понимания ее сущности, в духе тогдашнего "прогрессивного" либерализма, Новоселов в то же время был непримиримым противником всякой зависимости Церкви от государства и выступал за реформу церковного управления. По свидетельству Бердяева, "у него не было того клерикализма и поклонения авторитету иерархии, которые характерны для правых течений русской эмиграции. Он признавал лишь авторитет старцев, т, е. людей духовных даров и духовного опыта, не связанных с иерархическим чином. Епископов он ни в грош не ставил и рассматривал их как чиновников синодального ведомства, склонившихся перед государством" [38]. И когда в конце 1911 г. разыгралось нашумевшее по всей России дело епископа Гермогена и Илиодора [39], и распространились слухи о возможном рукоположении Григория Распутина, Новоселов выпустил в своем издательстве брошюру "Григорий Распутин и мистическое распутство", где он не только документально изобличает всемогущего "старца" в хлыстовстве, но и резко обвиняет в попустительстве высшую церковную иерархию.
"Почему молчат епископы, которым хорошо известна деятельность наглого обманщика и растлителя?.. Где его святейшество, если он по нерадению или малодушеству не блюдет чистоты веры Церкви Божией и попускает развратного хлыста творить дело тьмы под личиной света? [40] Разумеется, эта брошюра была запрещена и конфискована еще в листах в типографии, а за опубликование выдержек из нее газетой "Голос Москвы" на последнюю был наложен большой штраф. Именно после этой истории, получившей большую огласку из-за запроса в Государственной Думе о законности карательных действий властей, русское общество впервые осознало всю пагубность для России рокового союза трона и лжепророка Распутина [41].
* * *
Приход большевиков к власти знаменовал начало новой эпохи в жизни Русской Православной Церкви – эпохи притеснений, гонений, преследований; власти едва скрывают свою ненависть к "поповщине", воинствующий атеизм становится столь же обязательным для гражданина "страны советов" тестом на лояльность, как антисемитизм в фашистской Германии. Занимающийся историей этого периода Церкви как бы погружается в иное, бесписьменное время: прекращается издание какой бы то ни было религиозной литературы, в том числе газет и журналов; материалы о церковной жизни исчезают и со страниц светской периодики (если не считать дежурную богоборческую хулу "к праздникам" и "просто так" – "в порядке личной инициативы" какого-либо выслуживающегося журналиста). Разыскания о том или ином церковном иерархе, писателе, историке, богослове, если он не успел умереть до 1917 года и не эмигрировал, ныне зачастую походят на археологические раскопки ("археология по-советски"). Год смерти даже такой крупной фигуры, как отец Павел Флоренский, был установлен совсем недавно; то же следует сказать и о новомученике митрополите Петре Полянском, преемнике святого Патриарха Тихона; остаются по сей день неизвестными годы и обстоятельства смерти многих активных деятелей Собора 1917–1918 гг., и т.д.
Сведения о М. А. Новоселове, дошедшие до нас от той эпохи, крайне скудны. Разумеется, он был одним из тех, кто встал на защиту Церкви в это трудное для нее время. Так, он был членом Временного совета Объединенных приходов города Москвы, и мы встречаемого имя ни выпущенном этим Советом в начале февраля 1918 г. воззвании-листовке, призывающей верующих защищать храмы от посягательств богоборной власти. В этом воззвании в частности говорилось:
"Временный Совет объединенных приходов города Москвы, избранный на Общем Собрании представителей приходов 30-го января, в первом своем заседании 31-го января сделал следующее постановление, которое и признано необходимым сообщить всем приходам города Москвы:
1. Избран Председателем Совета А. Д. Самарин, Товарищем Председателя протоиерей С. В. Успенский и протоиерей Н. В. Цветков, секретарями – священник А. А. Полозов и Г. В. Сапожников, казначеем М. Н. Бардыгин. Эти лица, вместе с избранными на том же собрании Г. А. Рачинским, М. Л. Богоявленским, М. А. Новоселовым, Н. Д. Кузнецовым, составляют исполнительное бюро Совета. <...>
4. Просить все приходы в целях оживления приходской жизни и для поддержания того подъема, который создался в связи с крестным ходом 28 января, возможно чаще собирать приходский Совет, а также по возможности и общие приходские собрания для обсуждения всех вопросов, вытекающих для веры и Христовой Церкви в связи с гонением, воздвигнутым против них (
5.
Если бы представители власти не вняли доводам настоятеля храма или приходского Совета и стали бы проявлять намерение силой осуществить свое требование, надлежало бы тревожным звоном (набатом) созвать прихожан на защиту церкви. При этом Совет считает безусловно недопустимым, чтобы прихожане в этом случае прибегали к силе оружия. Если есть поблизости другие храмы, то желательно войти с ними предварительно в соглашение, чтобы и в них раздался тревожный звон, по которому население окрестных приходов могло бы придти на помощь и своей многочисленностью дать отпор покушению на церковь" [42].
Понятно, что подобные призывы к сопротивлению власти не могли остаться безнаказанными для их авторов. Для Новоселова в частности еще и потому, что он продолжал активно работать на ниве духовного просвещения, предоставив свою квартиру для занятий Богословских курсов, открывшихся весной 1918 г. с благословения Патриарха Тихона. "Курсы ставили целью приблизить православных мирян к сокровищам благодатной жизни Церкви, знакомя их с проявлениями церковного духа по первоисточникам (Слово Божие, жития святых, творения святых отцов, богослужебные книги и т. д.), и подготовить их к деятельному служению Церкви" [43]. На этих курсах, продолжавшихся 2 месяца, Новоселов преподавал и сам (святые отцы, их жизнь и писания). Такие же курсы предполагалось открыть и в январе 1919 года, при этом за Новоселовым были закреплены такие темы: церковно-исторические очерки (христианские мученики); церковные чинопоследования как выражение всеобъемлющей и богодейственной любви Церкви к своим чадам, а также эпизодический курс "Вера и Церковь" (1. Ангелы и демоны в жизни мира и человека по учению Слова Божия, свв. Отцов, житий и церковных чинопоследований; 2. Имя Божие; 3. Крест; 4. Первохристианство и антихристианство; 5. Во свете ветхозаветного и новозаветного пророчества; 6. От Толстого к Церкви)" [44].