Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Но как в новой свободе он видит нечто со­вершенно отличное от прежней свободы, так и избавление от одиночества становится в его душе со­вершенно иным, совершенно новым переживанием.

Они покорны его воле и добывают все, чего он ни поже­лает: «...один принесет тучку, другой — вздох моря, третий — аметист, четвертый — священного скара­бея, крылатый глаз». Все это поэт бросает в свое гор­нило и, произнося заклинания, «добывает искомое — себе самому на диво и на потеху» — мертвую куклу.

Это описание художественного творческого про­цесса, да хотя бы только перечисление чудесных да­ров, воспринимается, несмотря на участие в нем де­монов, скорее как поэтическое, а не «злое». Но почему же Блок называет «злой» свою творческую волю, исполненную высокого искусства и любви? Почему «искомое» художественного творчества» на­зывает «куклой»? Ведь куклы — безжизненные фи­гуры. Почему Блок пишет свой «Балаганчик» в стиле пьесы для театра марионеток, в которой люди высту­пают в роли кукол и оттого сами становятся кукла­ми? (У них картонные шлемы и деревянные мечи, в жилах вместо крови — клюквенный сок.) Почему, наконец, свой балаган он именует «анатомическим» театром? Это же морг!

Негативное отношение к своему собственному творчеству Блок подчеркивает, говоря, что сверкание золотого меча померкло и в сердце хлынули лиловые миры. Но сердце при этом превращается в бушующий океан, в нем все волшебно: поэт уже не различает «жизни, сна и смерти, этого мира и иных миров». У него осталось лишь гётевское желание: остановить прекрасное мгновенье. Зло творческого действия как будто забыто. Но забвение длится недолго. При всем восторге Блок сознает свою вину, а вина в том, что поэзией он «сделал собственную жизнь искусством», а значит, приблизился к лагерю декадентов, который так яростно атаковал в «Балаганчике» и «Незнаком­ке». Ведь Незнакомка — «это вовсе не просто дама в черном платье со страусовыми перьями на шляпе. Это, — и тут Блоком брошено непонятное слово, — дьявольский сплав из многих миров, преимуществен­но синего и лилового. Если бы я обладал средствами Врубеля, — пишет Блок, — я бы создал Демона...» Думаю, эта характеристика Незнакомки несправедли­ва. Будь она и впрямь «дьявольским сплавом», поэты, художники, философы и другие питомцы муз не вни­мали бы этим стихам с таким восторгом, не слушали бы их по ночам в «Башне» Иванова, о чем поведал нам Чуковский.

Женщина, что каждый вечер, пройдя за туманным окном ресторана, садится за столик, — ее шелка веют древними поверьями, узкая рука в кольцах, шляпа с траурными перьями, а ее синие без­донные очи «цветут на дальнем берегу», — это, конечно, не «дьявольский сплав». Кажущееся неразре­шимым противоречие между Незнакомкой, сотворен­ной Блоком, и Незнакомкой, которую он осуждает, со­стоит, по существу, в другом: жизнь ей подарил художник, осуждает же свое создание человек, для ко­торого искусство есть измена жизни. А что искусство есть измена жизни, Блок особенно сильно ощущал именно как творец «Незнакомки», и это объясняется тем, что к ней, в конечном счете шикарной проститут­ке, он прикоснулся музыкой своих стихов, лучезарно­стью своих образов и, пусть лишь издалека, светом Вечной Женственности.

Это отношение между искусством и жизнью, столь трудно разрешимое в своей проблематичности и мучившее поэта до конца его дней, можно прояснить лишь при том условии, что мы составим себе отчетли­вое представление о многослойном характере, а также двойственном смысле понятий Блока о жизни и твор­честве. Блок был врагом логических разграничений, но он не был и сторонником разграничений в области чувства. В его душе все потоки сливались воедино. Она была подобна морю. Каждая волна, взмывавшая ввысь у берега, тотчас откатывала назад, и набегала другая, ничуть не похожая на первую.

Чтобы понять, что значит измена искусства по от­ношению к жизни, нужно осознать различие этих двух сфер: одну из них Блок относит к сфере тезы, сфере золотого меча, другую — к сфере антитезы, то есть «лилово-сицих миров». Первой сфере принадле­жат «Стихи о Прекрасной Даме», второй же — все остальные творения Блока, кроме «Стихов о России». И вот тут возникает вопрос: можно ли считать, что уже «Стихи о Прекрасной Даме» были изменой жиз­ни или все-таки нет? Блок не дал теоретически ясно­го ответа на этот вопрос. Но думаю, в его духе было бы ответить отрицательно. Блок признавал художест­венные недочеты своих юношеских стихов, но он ни­когда не винил себя, их автора, в измене по отноше­нию к жизни и не видел к тому оснований. Да это было бы и невозможно, ведь «горний мир», открыв­шийся ему в образе Софии, не принадлежит к сфере жизни, которая может претерпевать изменения по воле человека.

Отношение Блока к религии, в особенности к хри­стианству, всегда было очень сложным, что я и по­пытался показать. Близость к религии он чувствовал, лишь когда был певцом Прекрасной Дамы и учени­ком Владимира Соловьева. В итоге долгих размыш­лений об отношениях между искусством и религией Блок пришел к заключению — с исторической точки зрения, конечно, несостоятельному, — что религия неблагоприятна для искусства, что ее, собственно го­воря, следует считать его противницей. Быть может, эта мысль и явилась причиной того, что Блока впол­не устраивала формальная незатейливость его сти­хов, и «Стихи о Прекрасной Даме», как мы знаем, несмотря на их слабость, он считал самым значитель­ным из всего им написанного. Ведь и то и другое — и слабость, и значительность — исходили не от него самого, а явились по велению его веры. Глубокие мысли об отношении искусства к религии и мистике Блок выказал в заметке, написанной им спустя два года после упомянутого выше письма к Евг. Ивано­ву, в котором он говорил о резком неприятии Хри­ста. «Религия и мистика. Они не имеют общего меж­ду собой. Хотя — мистика может стать одним из путей к религии. Мистика — богема души», — вот очень характерное для Блока определение, — рели­гия — стояние на страже. <...> Краеугольный камень религии — Бог, мистики — тайна». Поэт должен за­щищать мистику от религии, ибо «...истинное искус­ство... мистично...

Искусство имеет свой устав, оно — монастырь исторического уклада, т. е. такой монастырь, который не дает места религии».[150] Однако не следует считать, что эта апология искусства при­надлежит атеисту, ибо в ней есть также и защита Бога, и неприятие «неправды», «навязываемого твор­чески» искажения Божьего мира.

Таким образом, сама возможность покаянного осознания своей измены жизни появляется только то­

гда, когда поэт чувствует, что свет горнего мира в нем померк, когда он все свои силы отдает тому миру, в котором все мы живем и творим. Звучит вро­де бы вполне убедительно, и все же эта гипотеза не исключает некоторых сомнений.

Ибо искусство высокое, значительное как раз и способно, увлекая в мир фантазии и мечты, освободить нас от обязательств перед другими людь­ми, от служения «униженным и оскорбленным», от помощи ближним, от жизни и смерти во имя других людей. А примеры в статье Блока свидетельствуют о том, что он имеет в виду высшие достижения искус­ства. «Я вижу ясно, — пишет Блок, — „зарницу меж бровями туч" Вакха («Эрос» Вяч. Иванова), ясно раз­личаю перламутры крыльев (Врубель «Демон»...) или слышу шелест шелков («Незнакомка»). Но всё — призрак». «Я стою перед созданием своего искусства и не знаю, что делать». «При таком положении дела и возникают вопросы о проклятии искусства, о „воз­вращении к жизни", об „общественном служении", о церкви, о „народе и интеллигенции"».

В этом отрицании искусства, то есть «Part pour Tart», которое отвлекает людей от обращения к ре­альной, полной страданий жизни, Блок не был оди­нок. Очень похожие мысли, хотя и в иной тонально­сти, мы находим у Андрея Белого: «Моя жизнь постепенно мне стала писательским материалом; и я мог бы года, иссушая себя, как лимон, черпать мифы из родника моей жизни, за них получать гонорар; ис­торики литературного стиля впоследствии занялись бы надолго моими страницами.

И вот — не хочу.

Обрываю себя самого как писателя:

— Стой-ка ты: набаловался ты, устраивая фокусы с фразой.

— Где твоя священная точка?