НАШ КАЛЕНДАРЬ

Оккультист может настолько хорошо изу­чить духовную литературу, в том числе аскетику, что иногда будет знать о внутренней жизни не хуже святых отцов и даже сможет рассказывать об этом другим, но без духов­ного отца этот несчастный будет подобен хирургу, который, зная анатомию человека, не может тем не менее провести операцию на своём собственном теле. Только послушание, как высшая жертва, может сделать оккультного богоборца новым боголюбцем. Людям, перешедшим из оккультизма в хрис­тианство, не следует увлекаться богослови­ем, ибо и здесь тайная гордость ума может по­лучить себе пищу. Им надо начать с испол­нения заповедей: если можно так сказать, с практического христианства, чтобы реани­мировать своё сердце; как мы уже отмечали, им надо перенести центр религиозной жизни из головы в сердце. Они должны научиться уважать любого человека как богоподобную личность, отказавшись и от интеллектуально­го элитаризма, и от горделивого противопос­тавления себя, как якобы просвещённых в ду­ховной жизни («пневматиков»),- окружаю­щим людям, сплошь профанам (невеждам). Они должны научиться наконец не просто чи­тать молитвы, а просить милости у Бога,- на­учиться делать то, что так трудно их гордому уму.

Переход в Православие из пантеизма - это переход от космофилии к теофилии, от безликой «космической силы» и духов-по­средников - этих актёров в масках - к лич­ностному общению с Личным Богом, Кото­рый есть Жизнь, Истина и Любовь.

Когда мы говорим, что искусство послед­них полутора веков пропитано духом демо­низма, который для людей, живущих душев­но-страстной жизнью, подобен пьянящему запаху сандала (для людей, вступивших на духовный путь, это - зловоние тления и смерти), то мы предвидим негодование тех, для кого такое искусство стало эталоном кра­соты. Признать, что перед ними - дух смер­ти,- значит признать себя душевными некрофагами. Как не возмущаться и не кричать в ответ, что это - клевета на саму красоту, которая, как говорят, спасёт мир*. Нас бу­дут упрекать в обскурантизме, душевном одичании; нам припишут желание уничто­жить все книги, так, мол, халиф Омар** сжёг Александрийскую библиотеку в 642 году по Р.Х. Нам скажут: «Вот пример, как человек, неправильно понявший христианство и не стяжавший любви, впал не то в детство, не то в дикость». Но не будем угадывать, как обзовут нас оппоненты. Признаем, что в этом «искусстве» они сильнее и остроумнее нас...

* См.: Достоевский Ф. Собр. соч.: В 12 т. Т. 7. С. 67.

** Омар I (ок. 591/581-644) - правитель Араб­ского халифата.

Мы говорим об «искусстве» нарастающего декаданса, которым живёт наша интеллиген­ция, хотя считаем, что литература предше­ствующих веков, оторвавшись от Бога, в ка­кой-то степени подготовила этот декаданс. Нам скажут, что у нас притупилось и как бы атрофировалось эстетическое чувство, что мы говорим с ультраконфессионалыюй позиции и поэтому наше свидетельство есть свидетель­ство одностороннее и необъективное, что наш голос есть голос неудачника, который удалил­ся в монастырь, пытаясь скрыть озлоблен­ность на весь мир. Поэтому мы просим интел­лигентов принять во внимание свидетельство стихотворца, обладавшего наиболее тонкими поэтическими интуициями, Александра Бло­ка,- одного из самых любимых и почитаемых поэтов современной интеллигенции. Друзья Блока вспоминают, что он говорил о своих стихотворениях не как автор, а как медиум, проводник неких «высших», потусторонних сил. О медиумичности Блока сообщает да­же Корней Чуковский*, вовсе уж не такой религиозно настроенный литератор,- первый переводчик Уолта Уитмена** и из­вестный детский поэт, которому удалось спрятаться за невинными стихами для де­тей от репрессий, обрушившихся на совет­скую интеллигенцию в 1930-е годы. Заяд­лый декадент поневоле превратился в литературного обер-шефа детских садов - в весёлого «дедушку Корнея».

Так что, ду­мается, характеристика, данная Блоку Чуковским, а вернее - видение «короля» поэтов при непосредственных встречах с ним в последние годы его жизни - это мнение отнюдь не религиозного фанатика. Чуковский писал, что лицо Блока, лицо с потухшими глазами, напоминало ему лицо Мефистофеля, а Блок представлял собой как бы живую ипостась поэзии XX сто­летия.

* Чуковский К. (Николай Васильевич Корнейчуков) (1882-1969) - русский писатель, поэт и литератур­ный критик.

** Уитмен У. (1819-1892) - американский поэт и публицист.

Обратимся к чрезвычайно характерно­му для блоковской поэзии стихотворению «К Музе»*, похожему на исповедь, только на исповедь без покаяния.

* Цит. по: Блок А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 3. С. 7-8.

«Есть в напевах твоих сокровенных»,- именно не в словах, а «в напевах»,- в том, что лежит под словами, что спрятано от внешнего взора, но заставляет звучать со­кровенные струны души.

«Роковая о гибели весть»,- «роковая» - неизбежная; «о гибели»,- пленённая де­моном душа чувствует свою погибель, но не может спастись, уйти, убежать, как пти­ца, прикованная глазами змеи. «Весть» - сердце слышит при жизни весть о своей смерти.

«Есть проклятье заветов священных, по­ругание»,- не просто отрицание или отре­чение, а «проклятье», «поругание», желание осквернить и втоптать в грязь то, чему, как святыне, поклонялась душа. Это - необхо­димая жертва демонам.

«Поругание счастия есть»,- в любви к демонам, в выборе его нет ни радости, ни «счастия», но только падение вниз, которое воспринимается, на мгновение, как полёт. «И такая влекущая сила»,- он чувствует себя охваченным чьей-то посторонней си­лой, как бы увлекаемым потоком реки, которому не в силах противиться пловец.

«Что готов я твердить за молвой»,- по­вторять то, что испытано им вслед за сата­нинским преданием.

«Будто ангелов ты низводила, Соблазняя своей красотой...». Это не только отсылка к апокрифу, «Книге Еноха»*, повествую­щей о падении ангелов, прельщённых кра­сотой дочерей Каина,- племени, в котором возникло искусство, это и описание паде­ния душ, ищущих и не нашедших Бога, ко­торые влюбились в земную душевную кра­соту, отражённую, как в кристалле, в по­эзии и искусстве, и через них отдали душу свою хтоническим** божествам.

* См., напр.: Смирнов А., прот. Историко-критическое исследование, русский перевод и объяснение апокрифической Книги Еноха. Казань, 1888.

** Хтопический - земной (подземный, загроб­ный). Хтоническим божествам подвластны любовь, плодородие, рождение и смерть.

«Зла, добра ли? - Ты вся - не отсюда»,- он чувствует, что в его творчестве живёт не только человеческая душа, но в него вклю­чены некие неведомые космические духи, которых он боится назвать своим именем.

«Мудрено про тебя говорят»,- по-разно­му говорят о тебе, но те, кто служит тебе, не могут или не хотят понять тебя до кон­ца, они боятся взглянуть на твой лик, как на лик Горгоны*.

* Горгона Медуза - древнегреческое мифологическое чудовище.

«Для иных ты - и Муза, и чудо»,- они живут тобой. Твоя красота кажется им по­стоянным чудом.

«Для меня ты - мученье и ад»,- глубо­кие поэтические интуиции поэта откры­ли ему лик того, кто нашёптывал ему сло­ва его песен. Он увидел тёмные тени в своём сердце - тени, которые порождают нарастающие муки, долженствующие пре­вратиться в беспросветный мрак и ад. Блок говорит о начале своего полёта - падении.

«Я не знаю, зачем на рассвете, В час, когда уже не было сил»,- после ночи бесплодных исканий потерянного неба на земле, обесси­ленная и впадшая в отчаяние, душа обруча­ет себя неведомому духу.

«Не погиб я, но лик твой заметил»,- не кон­чилась его жизнь, он увидел фосфорический свет «лика», который явился душе, утратив­шей Бога, когда нечего было ей терять.

«И твоих утешений просил...»,- утеше­ние - в иллюзорной земной красоте, кото­рая должна была заменить вечность.

Вечность без Бога стала для Блока чужой и ненавистной. В одном из стихотворений он пишет:

Это - бездна смотрит сквозь лампы - Ненасытно-жадный паук*. Но поэт, не будучи посредственностью, не в силах был до конца обмануть себя, удов­летвориться миром иллюзий; его мистичес­кое чувство знало, кто его таинственный со­беседник.

* Блок Л. Собр. соч.: В 8 т. Т. 1. С. 322.

И Блок просил утешений у падше­го ангела, как нищий пьяница просит вина. А в одном из стихотворений («Друзьям») есть поразительные слова, словно судорога боли:

Зарыться бы в свежем бурьяне,

Забыться бы сном навсегда!

Молчите, проклятые книги!

Я вас не писал никогда!**.

Поэт как бы молил, чтобы огонь испепе­лил его горький рай, но не в силах был под­нять глаза к небу.

** Там же. Т. 3. С. 126.

Этот трагизм великого поэта, к несчастью безысходный, похожий на агонию, вряд ли кто-нибудь решится назвать антикультур­ным, поэтому будем осторожны в употреб­лении таких определений, как обскуран­тизм. Просто Блок увидел то глубокое, что было скрыто от других поэтов.