Страница 83 из 104
[Поэтому] умные числа [не есть нечто измеримое, но] сами есть [умные] меры, откуда и все, [как размеренное ими], прекрасно. [Рассмотрим теперь, какое отношение существует между числом как умной мерой и жизнью как размеренностью на основании этих умных мер].
2. [Жизнь, как числовая размеренность, — совершенна]. Жизнь (ζώον), поскольку она — [нечто] живое, прекрасна, содержа [в себе] наилучшую [жизнь]; и никакой вид жизни в ней не отсутствует. И с другой стороны, не содержит она жизнь и в смешении со смертью, ибо нет [в ней] ничего ни смертного, ни умирающего. Эта жизнь живого в себе не есть нечто бессильное, но жизнь — первая, очевиднейшая и содержащая [в себе] цельную силу жизни (τό τρανόν του ζην) [563], как и первый свет, от которого, [истекая], и живут тамошние души, и существуют идущие сюда. Она знает, почему она живет и для какой цели, [являющейся для нее опять тем самым], откуда она истекает для жизни, ибо исток ее (εξ ου) и есть цель (εις δ) ее.
3. [Но ум еще выше жизни, ибо осмысляет и размеряет ее]. Всеобщая мудрость и универсальный ум, имманентный [жизни] и сосуществующий [ей] и целокупно объединенный с нею (επών και συνών και όμοΰ δν), творит ее еще лучшей при помощи [некоего умного] расцвечивания и, соединяя с мудростью, заставляет ее красоту являться еще более достойной почитания. Если уже и здесь мудрая жизнь есть поистине нечто достойное чести и прекрасное, хотя оно и видится, [является], здесь в затемненном виде, то там она является во всей чистоте, ибо там она дает видящему [самое] видение и способность жить с высшей интенсивностью и с большим напряжением видеть живые [существа] и, наконец, [прямо] стать тем, чтб он видит. Здесь, [в чувственном мире], наш взгляд часто падает также и на неодушевленные [предметы]; и даже всякий раз, когда он и падает на живое, все же ему видны раньше неживые моменты из живого, и сокровенная жизнь [живого] находится в смешении [с тьмой и умиранием] . Там же, [напротив], все — живо и живые существа живы целиком и чисты; и даже если возьмешь что–нибудь как не живое, то [тем самым оно уже] блеснуло тотчас же во всей своей жизни.
Созерцавший сущность, проникающую собою [умный мир] и доставляющую ему жизнь, не подверженную изменениям, равно как доставляющую ему [имманентно] присущее ему знание и мудрость и узрение, уже не сможет без улыбки смотреть на весь дольний мир, взятый целиком, из–за его потуг быть [истинной] сущностью. В умном мире пребывает жизнь, пребывает ум, и сущие [предметы] покоятся в вечности. Ничто [там] не выходит [из сферы сущего], ничто не меняет его и не сдвигает, ибо, кроме него, нет ничего сущего, что могло бы касаться его, а если что–нибудь и было бы, то оно было бы ниже его, [подчинено ему], и если бы существовало что–нибудь противоположное ему, то оно осталось бы неаффицированным со стороны этого противоположного, ибо, будучи [только] сущим, [это противоположное все равно] не могло бы определить его как сущее, но [делает это] другой [принцип], общий [для всего сущего и не–сущего], предшествующий ему [по смыслу], и он–то и есть сущее–в–себе. Поэтому прав Парменид, сказавший, что сущее есть единство. И не аффици–руется сущее — не в результате [простого] отсутствия [всего иного], но потому, что оно — сущее. [Другими словами, сущее есть эйдос и ум, который, как бы ни менялся, должен оставаться самим собою, иначе невозможно будет и никакое изменение ни его, ни чего–нибудь иного]. Только ведь этим сущее есть–в–себе.
В самом деле, как можно было бы отнять у него, [у сущего–в–се–бе], сущее или что–нибудь другое, что воистину энергийно, существует и что [зависит] от него? Пока оно существует, [оно все это] принимает на себя. Оно существует всегда, отсюда — и все это, [ему свойственное, существует всегда] Так велико [сущее] в своей силе и красоте, что очаровывает [нас] и все подчиняется ему, радуется [одному] тому, что имеет след его [на себе], и по нему ищет благо. Ибо бытие раньше блага, если иметь в виду наши стремления к благу, [т. е. стремясь к благу, мы должны пойти сквозь сферу чистого сущего]. И весь этот [наш] мир стремится и жить и (мыслить для того, чтобы быть, как и всякая душа и всякий ум стремится быть)[564] тем, чем есть [само сущее]. [Только] само по себе бытие довлеет самому себе.
[4. Следовательно, становится совершенно ясным, почему умное число выше живого числа и почему первое — принцип благоустроенности второго, а вместе с тем и всего прочего, напр. чувственного, что рождается на основе мировой души и жизни].
В. П. Троицкий. О СМЫСЛЕ ЧИСЕЛ
§ 1. ТЕМА НА ВСЮ ЖИЗНЬ
Может показаться, что две книги А, Ф. Лосева, а именно «Диалектика числа у Плотина» и «Критика платонизма у Аристотеля», имеют узкую направленность, так что среди их внимательных читателей окажутся только специалисты по определенному разделу математики (такова тема — греческая «аритмология») или классические филологи (таков жанр — «перевод и комментарий»). Однако, на наш взгляд, круг благодарных читателей окажется существенно разнообразнее, ибо, во–первых, языком историка и переводчика здесь изъясняется выдающийся философ, что уже само по себе обещает широту подхода к проблеме, во–вторых, излагаемые здесь древние воззрения на число составляют подлинную новость для современного сознания. Так хорошо забытое старое (новое) открывается в масштабе мировоззренческого размаха, а исследователь–архаист одновременно предстает исследователем–новатором.
Прежде чем приступить к рассмотрению лосевского толкования проблемы числа в античности в сравнении с современным математическим сознанием, вспомним известную рекомендацию создателя «Законов» правителям по поводу численности граждан идеального города–государства: «Мы признаем наиболее удобным то число, которое обладает наибольшим количеством последовательных делителей… число же пять тысяч сорок имеет целых пятьдесят девять делителей, последовательных же — от единицы до десяти. Это очень удобно и на войне, и в мирное время для всякого рода сделок, союзов, налогов и распределений» (Законы V 738ab).
Знаменитый математик XX века Г. Вейль, размышляя о «магии числа» в платоновских диалогах, следующим образом прокомментировал данное высказывание: «С точки зрения величины нет особой разницы, будет ли число жителей города 5040 или 5039; с точки зрения теории чисел между ними расстояние, как от земли до неба; например, число 5040= = 24·32·5·7 имеет много частей, тогда как 5039 — простое число. Если в идеальном платоновском городе ночью умрет один житель и число жителей уменьшится до 5039, то (надо полагать, наутро. — В. Т.) весь город сразу придет в упадок»[580] Даже если Г Вейль слишком резко провел границу между наукой и магией (для первой, выходит, ценна только величина числа, для второй, т. е. магии в нумерологической ее ипостаси, имеют значение теоретико–смысловые отношения), самое важное данным примером схвачено: современная точка зрения на число десемантизиро–вана, античное же («магическое», по Вейлю) число всегда отмечено, индивидуально–значимо и даже жизненно необходимо. А. Ф. Лосев в книгах 1928—1929 гг. явно стоит на последней позиции и, кстати, оберегает ее до конца своих дней.
Рассматриваемые здесь «Диалектика числа у Плотина» и «Критика платонизма у Аристотеля» предстают перед нами в контексте других лосевских работ, на страницах которых тема числа всегда получала почетное место. Прежде всего — на фоне тех знаменитых восьми книг, что последовательно печатались с 1927 по 1930 год. Здесь вырисовывается целая философия математики; она складывается из прихотливой мозаики фрагментов (их суммарное изучение — проблема особая), однако автора «восьмикнижия» никак нельзя заподозрить в сознательном импрессионизме. По меньшей мере два обстоятельства как внешнего, так и внутреннего порядка определили сию мозаичность. Конечно, прежде всего А, Ф. Лосев очень спешил напечатать свои труды (жизнь доказала, сколь была оправданна эта спешка), потому пользовался любой возможностью наступать сразу на нескольких фронтах и, уплотняя текстовые пространства, насыщал их приложениями, развернутыми примечаниями, вставными темами и экскурсами. Этим объясняется, в частности, появление обширного отрывка из Плоти новых «Эннеад» при издании «Музыки как предмета логики», что предвосхищало последующий выход полного перевода и комментария трактата VI 6 в «Диалектике…», этим же объясняется существенное повторение положений дискуссии об «идеальных» и «математических» числах из «Критики…» в «Очерках античного символизма и мифологии» (гл.