Страница 84 из 104
IV) — пересекшиеся в части своих объемов тексты вышли в свет порознь, но писались практически одновременно. Можно привести и другие примеры. Отсюда — при неблагоприятных, повторим, условиях публикации — понятны отсылки на уже заготовленные рукописи и указания дальнейших тем и ходов мысли, к которым автор брал обязательства вернуться, «если дадут». Теперь мы можем частично реконструировать контекст неизданных и (или) утраченных лосевских материалов относительно «чисел». Так, Лосев определенно как о реализованном пишет в «Критике…» о своем «специальном исследовании понятия числа в античной философии» (554) [581] или предупреждает читателя «Диалектики…», что он тут «не касался… чисто математических теорий числа у Прокла», освещенных «в другом месте» (838). Важно подчеркнуть, что наряду с рассмотрением специфики античных воззрений на число (к перечисленным примерам добавим еще упомянутый в «Очерках…» труд, посвященный математике Спевсиппа и Ксенократа) у А. Ф. Лосева было намечено широкомасштабное исследование философских оснований современных математических теорий, и прежде всего учения Г. Кантора о множествах, о чем свидетельствуют соответствующие отсылки «на будущее» в таких работах, как «Античный космос и современная наука», «Философия имени», «Музыка как предмет логики».
О замыслах принципиально диалектической разработки стандартного анализа (дифференциального и интегрального исчислений), теории комплексного переменного и других дисциплин сообщает нам частично опубликованное теперь эпистолярное наследие А. Ф. Лосева 30–х годов [582], ждут своего часа отдельные фило–софско–математические рукописи из его архива, так что вопрос об этой стороне его творчества еще обещает разрешиться новыми интересными сюжетами. Кроме того, судьба дала А» Ф. Лосеву возможность развернуть обстоятельное изучение античной философии на страницах многотомной «Истории античной эстетики», где много места уделено исследованию феномена «всегдашнего античного напора на число» [583]. Без учета этого труда сегодняшнее чтение двух рассматриваемых нами работ попросту непродуктивно. Поэтому наше дальнейшее изложение во многом опирается как на материалы раннего «восьмикнижия», так и на отдельные результаты «аритмологических» исследований из «Истории античной эстетики».
§ 2. ПЛАТОНИЗМ В ОБОРОНЕ И В НАСТУПЛЕНИИ
Эти две книги близки уже по формальным приметам. Их объединяет однотипность названий, строгая жанровая очерченность, заявленная одинаковыми подзаголовками, относительно малый в сравнении с другими составными частями «восьмикнижия» объем и время написания. Однако с еще большей очевидностью эти тексты сочетаются в пространстве смысла, где они представляют, если допускать математизированную семантику, две комплексно сопряженные точки. Как известно, в элементарной арифметике комплексных чисел сопряженными называются числа, точно совпадающие по действительным частям и различающиеся только противоположными знаками при мнимых частях, а потому они образуют пару, симметричную относительно действительной оси.
Два памятника античной мысли, привлекшие особое внимание А. Ф. Лосева, суть два относительно самостоятельных фрагмента из корпуса трудов Аристотеля и Плотина: так называемые побочные, тринадцатая (М) и четырнадцатая (Ν), книги «Метафизики», завершающие это сочинение, и трактат «О числах», который после классификации, выполненной Порфирием, является шестым в шестой, заключительной группе «Эннеад» («Девяток»). Числа, фигурирующие здесь, интересны своим несовпадением и даже, с точки зрения пифагорейской традиции, существенной противопоставленностью. В самом деле, трактат VI 6 выступает под знаком «совершенных» чисел 6 и 9 (вспомним признание Порфирия (Жизнь Плотина 24, И —13): «…я разделил пятьдесят четыре книги Плотина на шесть эннеад, радуясь совершенству числа шесть и тем более девятки»), числа же заключительной части «Метафизики»— 13 и 14 — по всем канонам «несовершенны», а число 13 еще и «несчастливо». Даже если такое числовое противостояние случайно, оно вполне соответствует очевидной противоположности Аристотелева и Плотинова сочинений по содержанию: как пишет А. Ф.
Лосев, в «Метафизике» против «принципного функционирования чисел в вещах» нашлась критическая аргументация, имеющая «убийственный для пифагорейства и платонизма вид» (608), в трактате «О числах» отстаивается «ипостасийность» числа и доказывается, что «с отнятием умного числа соответствующая чувственная вещь потеряла бы свое осмысление и вообще перестала бы существовать» (780), Аристотель издевается над пифагорейством, Плотин поет славу Числу [584]. Но так бывает среди единомышленников. Две античные точки зрения на самом деле сопряжены в общих границах платонической традиции, их различие обусловлено только выделением различных сторон единого феномена «очисленности» бытия, разница между ними — продолжаем эксплуатировать образные возможности отношений комплексно сопряженных величин — лежит только в области мнения–доксы, представлена только «мнимой» составляющей. В «Критике…» отстаиваются мысли о том, что нападки Аристотеля на «идеальные числа» вовсе не означают, что сам критик не признавал существования идей (620), а «убийственные» аргументы против платонизма оборачиваются лишь укреплением последнего, потому «пифагореец и платоник так и скажут Аристотелю: да, правильно!» (609). В заключительном томе «Истории античной эстетики» А. Ф.
Лосев вновь использует эту мысль и подчеркивает, что «общая система соотношения разных слоев бытия у Платона и Аристотеля одна и та же» и что только «постоянная дистинктивно–дескриптивная склонность Аристотеля» заставляет его предпочтительнее относиться «к частностям и ко всему единичному в сравнении с общими категориями и особенно с предельно–общими» [585]. Эта склонность «настолько была у Аристотеля сильна, что пифагорейские числовые конструкции он прямо высмеивал как нечто наивное и фантастическое», в чем был излишне категоричен, но и прогресс (с точки зрения платонизма) у Ста–гирита, как отмечает А. Ф. Лосев, «все–таки был, поскольку Аристотель умел мастерски характеризовать то, что он называл потенциальной природой числа и что мы теперь могли бы назвать осмысливающей и оформляющей природой числа. Аристотеля интересует порождающая роль чисел, которая у Платона, конечно, мыслится на втором плане в сравнении с вечной, предельно обобщенной и потому неподвижной природой чисел» [586]. Если теперь судить о взглядах Плотина, то для него, читаем у А, Ф. Лосева, «всякое число есть прежде всего субстанция, или, как он говорит, ипостась, а не просто только одно наше субъективное представление» [587], и потому в трактате «О числах» весь критический пафос направлен против неипостасийных теорий числа, «наивно–эмпирических» и «субъективно–психических» (735—741).
Это, конечно, антиаристоте–лианская позиция, но она такова только относительно способа видения мира, только относительно аристотелевской гносеологии. Изучение же самого трактата VI.6, да еще вместе с комментариями к нему в «Диалектике…», показывает, что в области онтологии Плотин и Аристотель значительно ближе друг к другу, потому как «потенциально–порождающая» роль чисел, выявление которой нужно ставить в заслугу Аристотелю, вполне воспроизводится или, вернее, наново открывается в числовой философии Плотина. Здесь будет как нельзя кстати сжатая характеристика Плотиновых построений, которую А. Ф. Лосев дает все в том же томе «Истории античной эстетики»: у Плотина «ярко фиксируется и кристаллическая раздельность числа, и его континуальная текучесть, и его сущностный (а не практически–вещественный) характер, и, наконец, его чисто смысловая и в то же время творческая эманация, общность которой иерархически располагается, начиная от сверхинтеллектуальной полноты, проходя через интеллектуально построенную систему и космически–душевную самодвижность и кончая растворением и дохождением до нуля в чисто материальной области» [588]. Потенциальное бытие числа–абстракции Аристотеля смыкается со структурным, вовне изливающимся (эманатив–ным) бытием числа Плотина.