Страница 56 из 150
Между т?мъ, какъ Римско Западная юриспруденція отвлеченно выводитъ логическія заключенія изъ каждаго законнаго условія, говоря: форма – это самый законъ , – и старается вс? формы связать въ одну разумную систему, гд? бы каждая часть, по отвлеченно умственной необходимости, правильно развивалась изъ ц?лаго, и все вм?ст? составляло не только разумное д?ло, но самый написанный разумъ ; право обычное, напротивъ того, какъ оно было въ Россіи, выростая изъ жизни, совершенно чуждалось развитія отвлеченно логическаго. Законъ въ Россіи не изобр?тался предварительно какими нибудь учеными юрисконсультами; не обсуживался глубокомысленно и краснор?чиво въ какомъ нибудь законодательномъ собраніи, и не падалъ потомъ, какъ сн?гъ на голову, посреди всей удивленной толпы гражданъ, ломая у нихъ какой нибудь уже заведенный порядокъ отношеній. Законъ въ Россіи не сочинялся, но обыкновенно только записывался на бумагу, уже посл? того, какъ онъ самъ собою образовался въ понятіяхъ народа и мало по малу, вынужденный необходимостью вещей, взошелъ въ народные нравы и народный бытъ. Логическое движеніе законовъ можетъ существовать только тамъ, гд? самая общественность основана на искусственныхъ условіяхъ; гд?, сл?вательно, развитіемъ общественнаго устройства можетъ и должно управлять мн?ніе вс?хъ или н?которыхъ. Но тамъ, гд?
общественность основана на коренномъ единомысліи, тамъ твердость нравовъ, святость преданія и кр?пость обычныхъ отношеній не могутъ нарушаться, не разрушая самыхъ существенныхъ условій жизни общества. Тамъ каждая насильственная перем?на по логическому выводу была бы разр?зомъ ножа въ самомъ сердц? общественнаго организма. Ибо общественность тамъ стоитъ на уб?жденіяхъ , и потому всякія мн?нія , даже всеобщія, управляя ея развитіемъ, были бы для нея смертоносны.
Мн?ніе, уб?жденіе – дв? совершенно особыя пружины двухъ, совершенно различныхъ, общественныхъ устройствъ. – Мн?ніе не т?мъ только отличается отъ уб?жденія, что первое минутн?е, второе тверже; первое – выводъ изъ логическихъ соображеній; второе – итогъ всей жизни; но въ политическомъ смысл? они им?ютъ еще другое несходство: уб?жденіе есть невыисканное сознаніе всей совокупности общественныхъ отношеній; мн?ніе есть преувеличенное сочувствіе только той сторон? общественныхъ интересовъ, которая совпадаетъ съ интересами одной партіи, и потому прикрываетъ ея своекорыстную исключительность обманчивымъ призракомъ общей пользы.
Отъ того въ обществ? искусственномъ, основанномъ на формальномъ сочетаніи интересовъ, каждое улучшеніе совершается всл?дствіе какого нибудь преднам?реннаго плана; новое отношеніе вводится потому, что нын?шнее мн?ніе беретъ верхъ надъ вчерашнимъ порядкомъ вещей; каждое постановленіе насильственно изм?няетъ прежнее: развитіе совершается, какъ мы уже зам?тили, по закону переворотовъ – съ верху въ низъ или съ низу въ верхъ, смотря по тому, гд? торжествующая партія сосредоточила свои силы, и куда торжествующее мн?ніе ихъ направило. Напротивъ того, въ обществ?, устроившемся естественно изъ самобытнаго развитія своихъ коренныхъ началъ, каждый переломъ есть бол?знь, бол?е или мен?е опасная; законъ переворотовъ, вм?сто того, чтобы быть условіемъ жизненныхъ улучшеній, есть для него условіе распаденія и смерти: ибо его развитіе можетъ совершаться только гармонически и неприм?тно, по закону естественнаго возрастанія въ односмысленномъ пребываніи.
Одно изъ самыхъ существенныхъ отличій правом?рнаго устройства Россіи и Запада составляютъ коренныя понятія о прав? поземельной собственности. Римскіе гражданскіе законы, можно сказать, суть вс? не что иное, какъ развитіе безусловности этого права. Западно Европейскія общественныя устройства также произошли изъ разновидныхъ сочетаній этихъ самобытныхъ правъ, въ основаніи своемъ неограниченныхъ и, только въ отношеніяхъ общественныхъ, принимающихъ н?которыя взаимно условныя ограниченія. Можно сказать: все зданіе Западной общественности стоитъ на развитіи этого личнаго права собственности, такъ, что и самая личность, въ юридической основ? своей, есть только выраженіе этого права собственности.
Въ устройств? Русской общественности, личность есть первое основаніе, а право собственности только ея случайное отношеніе. Общин? земля принадлежитъ потому, что община состоитъ изъ семей, состоящихъ изъ лицъ, могущихъ землю возд?лывать. Съ увеличеніемъ числа лицъ, увеличивается и количество земли, принадлежащее семь?; съ уменьшеніемъ – уменьшается. Право общины надъ землею ограничивается правомъ пом?щика, или вотчинника; право пом?щика условливается его отношеніемъ къ государству. Отношенія пом?щика къ государству зависятъ не отъ пом?стья его, но его пом?стье зависитъ отъ его личныхъ отношеній. Эти личныя отношенія опред?ляются столько же личными отношеніями его отца, сколько и собственными, теряются неспособностью поддерживать ихъ, или возрастаютъ решительнымъ перев?сомъ достоинствъ надъ другими, совм?стными личностями. Однимъ словомъ, безусловность поземельной собственности могла являться въ Россіи только какъ исключеніе. Общество слагалось не изъ частныхъ собственностей, къ которымъ приписывались лица, но изъ лицъ, которымъ приписывалась собственность.
Запутанность, которая въ посл?дствіи могла произойти отъ этихъ отношеній въ высшихъ слояхъ общества, при уничтоженіи мелкихъ княжествъ и сліяніи ихъ въ одно правительственное устройство, была случайная и им?ла основаніе свое, какъ кажется, въ причинахъ постороннихъ, являясь не какъ необходимое развитіе, но уже какъ н?которое уклоненіе отъ правильнаго развитія основнаго духа всей Русской государственности. Впрочемъ, во всякомъ случа?, это особенное, совершенно отличное отъ Запада, положеніе, въ которомъ челов?къ понималъ себя относительно поземельной собственности, должно было находиться въ связи со всею совокупностью его общественныхъ и общежительныхъ и нравственныхъ отношеній.
Потому, общежительныя отношенія Русскихъ были также отличны отъ Западныхъ. Я не говорю о различіи н?которыхъ частныхъ формъ, которыя можно почитать несущественными случайностями народной особенности. Но самый характеръ народныхъ обычаевъ, самый смыслъ общественныхъ отношеній и частныхъ нравовъ, былъ совс?мъ иной. Западный челов?къ раздробляетъ свою жизнь на отд?льныя стремленія и, хотя связываетъ ихъ разсудкомъ въ одинъ общій планъ, однакоже, въ каждую минуту жизни, является какъ иной челов?къ. Въ одномъ углу его сердца живетъ чувство религіозное, которое онъ употребляетъ при упражненіяхъ благочестія; въ другомъ, – отд?льно – силы разума и усилія житейскихъ занятій; въ третьемъ – стремленія къ чувственнымъ ут?хамъ; въ четвертомъ – нравственно семейное чувство; въ пятомъ – стремленіе къ личной корысти; въ шестомъ – стремленіе къ наслажденіямъ изящно искусственнымъ; и каждое изъ частныхъ стремленій подразд?ляется еще на разные виды, сопровождаемые особыми состояніями души, которыя вс? являются разрозненно одно отъ другаго и связываются только отвлеченнымъ разсудочнымъ воспоминаніемъ.
Западный челов?къ легко могъ поутру молиться съ горячимъ, напряженнымъ, изумительнымъ усердіемъ; потомъ отдохнуть отъ усердія, забывъ молитву и упражняя другія силы въ работ?; потомъ отдохнуть отъ работы, не только физически, но и нравственно, забывая ея сухія занятія за см?хомъ и звономъ застольныхъ п?сенъ; потомъ забыть весь день и всю жизнь въ мечтательномъ наслажденіи искусственнаго зр?лища. На другой день ему легко было опять снова начать оборачивать то же колесо своей наружно правильной жизни.
Не такъ челов?къ Русскій. Молясь въ церкви, онъ не кричитъ отъ восторга, не бьетъ себя въ грудь, не падаетъ безъ чувствъ отъ умиленія; напротивъ, во время подвига молитвеннаго онъ особенно старается сохранить трезвый умъ и ц?льность духа. Когда же не односторонняя напряженность чувствительности, но самая полнота молитвеннаго самосознанія проникнетъ его душу, и умиленіе коснется его сердца; то слезы его льются незам?тно, и никакое страстное движеніе не смущаетъ глубокой тишины его внутренняго состоянія. За то онъ не поетъ и застольныхъ п?сенъ. Его об?дъ совершается съ молитвою. Съ молитвою начинаетъ и оканчиваетъ онъ каждое д?ло. Съ молитвою входитъ въ домъ и выходитъ. Посл?дній крестьянинъ, являясь во дворецъ передъ лицо Великаго Князя (за честь котораго онъ, можетъ быть, вчера еще отваживалъ свою жизнь въ какомъ нибудь случайномъ спор? съ Ляхами), не кланяется хозяину прежде, ч?мъ преклонится передъ изображеніемъ Святыни, которое всегда, очевидно, стояло въ почетномъ углу каждой избы, большой и малой. – Такъ Русскій челов?къ каждое важное и неважное д?ло свое всегда связывалъ непосредственно съ высшимъ понятіемъ ума и съ глубочайшимъ средоточіемъ сердца.