Страница 28 из 51
Соприкосновение с духовным миром для любого человека бывает неожиданным потому, что теоретическое представление о нем у нас одно и совсем иначе мы его воспринимаем, когда сами с ним сталкиваемся.
Чаще при молитве, а иногда и при чтении Евангелия пронзает чувство вечности, - можно сказать, пронзает чувство, что все, во что мы верим и о чем мы читали, - реальность. От этого на человека нападает страх. Потом ощущения эти постепенно развиваются (но могут, конечно, и угаснуть, если мы будем неправильно себя вести), и тогда на нас начинает действовать размышление о смерти или любой вид воспоминания о ней. Вспоминаем ли мы о том, что умерли некоторые из наших родственников, друзей, или о смерти вообще, или о конкретном случае чьей-то кончины, или то, что пишут о смерти святые отцы, или описания каких-нибудь откровений, например о мытарствах.
А до появления этих ощущений мы бываем совершенно безразличны и бесчувственны, потому что память смерти (собственно, даже не память смерти, поскольку это определенный термин, подразумевающий целый, так сказать, комплекс духовных ощущений и явлений), правильнее сказать, воспоминание о смерти - в точном, буквальном смысле - тогда приносит пользу, когда мы в своем внутреннем духовном опыте уже столкнулись с вечностью, когда мы уже почувствовали, что наша душа бессмертна, что наша жизнь не окончится, что есть нечто безграничное, непостижимое и в то же самое время не менее реальное, чем та жизнь, которая нас окружает (а, может быть, в иные моменты, когда мы углубимся в чтение Евангелия или в молитву, нам это кажется даже более реальным, чем наша телесная жизнь). Тогда напоминание о том, что существует смерть, обращает наш взор на вечность, собственно, заставляет нас подумать о вечности и, в связи с этим, о Страшном Суде, о будущей жизни, о воскресении из мертвых и прочем. Только тогда все это начинает действовать. Потому я и говорю, что без молитвы размышление о смерти может оказаться пустым мечтанием. Человек - такое лукавое существо, такое живучее, так сказать, наподобие крысы, выживающее везде и приспосабливающееся ко всему, что он и здесь найдет лазейку для себя, чтобы и при размышлениях о смерти жить спокойно. Он превратит все это в пустое.
Он будет думать и о покойниках, и о смерти, и о мытарствах, а в душе у него будет спокойно, сухо, пусто. Никто не хочет сам себя мучить. И если дело зависит только от наших собственных усилий, то мы выкрутимся, приспособимся, притом нам будет казаться, что мы совершаем добродетель, а на самом деле мы играем роль. Так мы ведем себя даже в таком, казалось бы, страшном деле, как размышление о своей кончине. Чтобы этого не было, сердце должно ожить. Оживает оно тогда, когда мы чувствуем, что вечность реальна, действительна. А это бывает, конечно же, не от размышлений, не от самого по себе чтения, но от действия благодати - или через молитву, или через чтение, в особенности Евангелия. Это действие благодати, а не результат нашего собственного усилия. Только тогда, когда мы "столкнемся" с вечностью, сможет на нас подействовать и воспоминание какого-нибудь трагического, несчастного случая, неожиданной смерти или воспоминание учения святых отцов, скажем, о мытарствах, о частном суде. Самые православные догматы о будущей жизни человека, бессмертии души, о воскресении из мертвых, о вечном блаженстве и вечных муках оживут для нас в то время, когда мы сами приобретем хоть какой-то незначительный, хотя бы частичный, опыт познания вечности.
Бывает это, еще раз повторю, более всего от молитвы, а если, как тоже часто случается, - от чтения Евангелия и отцов, то все равно начальная причина здесь - молитва. Она заставляет нас правильно воспринимать и Евангелие, и святых отцов, и даже собственные размышления или догматическое учение Церкви. Молитва все для нас оживляет.
Некоторые из святых отцов советуют специально упражняться в памяти смертной. Может быть, я человек весьма типичный для нашего времени, в смысле окамененного нечувствия, но из своего опыта - отрицательного опыта - скажу, что без молитвы Иисусовой на меня ничего не действовало. Чего я только не перепробовал, но одна молитва Иисусова делала меня восприимчивым к чему-либо духовному, все остальное без молитвы мне не помогало. И если исходить из своего собственного опыта, то, конечно же, я и вам должен дать совет не отделять эти две вещи, не заниматься отдельно памятью смертной, размышлением о смерти и отдельно молитвой, не посвящать специально какое-то время размышлениям о смерти. Я бы посоветовал в то время, которое вы отводите для молитвы, в час келейного правила, особенно возбуждать в себе, по возможности, воспоминание о будущей жизни и о нашем исходе из этой жизни. "По возможности" - почему я так говорю? Потому что человек не может выжать из себя то, чего в нем еще нет. Поэтому в отношении памяти смертной правильнее было бы сказать не "понуждать" - понуждать себя надо к внимательной молитве, - а "как бы настроиться в этом направлении, искать этого". И если от действия молитвы в вашем сердце начнет возникать и развиваться воспоминание о смерти, то вы будете знать, что это правильно. Постарайтесь его усвоить, сделать своим качеством, постоянно вам присущим.
Когда же мы чересчур напрягаемся (сказанное не относится к молитве Иисусовой), то возникает опасность, что память смертная превратится у нас из действительной добродетели в какую-то мечту. Нам будет сниться, что мы бежим, а мы на самом деле - спим. Нам будет представляться, что мы размышляем о смерти с пользой для души, а в действительности это пустое. Мы вообразим, что внутренне подготовились, скажем, к терпению скорбей, а на самом деле при малейшем испытании вдруг окажется, что мы и малой неприятности не в состоянии выдержать; и при небольшом искушении мы забудем и о смерти, и обо всем остальном, все это "испарится" из нашего ума. Отсюда можем заключить, что это все искусственно. Понуждать себя нужно, но с большой осторожностью, чтобы не превратиться в актеров, играющих роль даже не для других людей, а для самих себя. Здесь надо двигаться с чрезвычайной осмотрительностью, знать меру своего преуспеяния и, скорее, не понуждать себя к памяти смертной, а понуждать себя к молитве и ожидать от молитвы памяти смертной. Не понуждать себя, скажем, к терпению скорбей, то есть не настраиваться внутренне - я имею в виду не конкретную жизненную ситуацию, но внутреннее духовное состояние, - а понуждать себя к молитве и ожидать, что через молитву мы получим добродетель терпения скорбей.
Не смиряться нарочито, не играть роль смиренного, ничтожного человека, а понуждать себя к внимательной молитве и ожидать, что через молитву мы получим смирение. Ожидать! Но мы должны знать, чего нам нужно ожидать от Бога и что надо отвергать, что есть действительная добродетель, что полезно и что - кажущееся, мнимое. Все это необходимо различать, потому что в духовном, внутреннем мире человека действует, конечно же, не только один Бог, но и дьявол. И он прельщает, обманывает человека не единственно какими-либо видениями, образами, но он может и под видом смирения подсунуть человеку какое-то лицемерие, например смиреннословие, когда человек начинает о себе смиренно говорить: "Я великий грешник", "Я великая грешница", "Я хуже всех" - и так далее. Но он делает это не потому, что на самом деле так о себе думает, а просто потому, что знает, что так о себе говорить - хорошо. Таким образом, это - лицемерие, тщеславие и гордость, прикрывающиеся смиренными словами. И поскольку в нас все извращено, поскольку мы очень лукавые существа, то трудно бывает самому правильно разобраться, где ты правильно смирился, по-настоящему, а где была игра, где действительно память смерти, а где просто пустая мечтательность, игра в память смерти. Поэтому лучше, чтобы все это было даровано нам Богом, дарованное Им уже точно будет правильным, истинным и естественным.
Пусть этого будет немного, но, по русской поговорке, "мал золотник, да дорог". Иначе возникнет опасность далеко уйти и запутаться. Есть много разных прекрасных добродетелей, например: самоукорение, терпение скорбей, память смертная, покаянный плач, - можно было бы перечислить и многие другие. Никто не скажет, что они плохи, но если мы отделим самоукорение от молитвы, то можем превратить его в игру. Если мы отделим память смертную или терпение скорбей от молитвы, то эти добродетели также превратятся у нас в игру. По крайней мере здесь есть большая опасность превратить все это в лицемерие, в показуху, так сказать, и не только для людей, но и для самих себя. Поэтому лучше воспринимать все непосредственно от Господа - через молитву, тогда все будет точно и правильно. Некоторые увлекаются и ставят на первое место не молитву, а ту или иную добродетель, например покаяние. Казалось бы, кто скажет, что оно плохо. Кто из христиан осмелится утверждать, что покаяние - это неправильно и плохо? Но без Иисусовой молитвы оно может оказаться ложным покаянием, его видимостью, даже истерикой, экзальтацией, а не покаянием. Кто из православных христиан скажет, что укорять себя нехорошо? Никто, разве что полный невежда. Но если мы самоукорение отделим от молитвы, то оно превратится в игру; мы будем просто говорить о себе плохо, ругать самих себя, но никакого смирения не достигнем.