Страница 7 из 66
Теперь обратимся к Палестине. Блаженный Иероним пишет, что тамошнее монашество начиналось с Илариона,[71] уроженца палестинского селения Тавафа (это название встретится нам еще не раз), находившегося в пяти милях от Газы. Судя по всему, он родился около 293 года и был послан на обучение в александрийскую школу, однако привлеченный славою святого Антония (который незадолго до этого вышел из своего «внутреннего святилища») провел подле него несколько месяцев и, вернувшись в родную Палестину а было ему в ту пору пятнадцать лет уже не застал в живых своих родителей. Раздав свое имение, он стал вести отшельническую жизнь подобную той, что видел в Египте, поселившись неподалеку от побережья, в семи милях к юговостоку от Майюма, порта Газы. После того, как он провел в уединении двадцать два года, к нему стали присоединяться другие, и вскоре по всей стране стали возникать монастыри, произошло же это около 330 года. Иероним очень хороший рассказчик, и нам не следует слишком уж полагаться на детали представленного им жития. Однако Иларион, вне всяких сомнений, является исторической фигурой. По всей видимости, основу Для своего повествования Иероним берет у Епифания, Другого палестинца, который также учился монашеству в Египте и, возможно, до некоторой степени, являлся учеником Илариона.
Обитель Епифания в Висандуке возле Элеутерополя, в предгорьях на полпути из Газы в Иерусалим, также, возможно, стала одним из первых монастырей. В 367 году Епифаний оставил эту обитель и отправился на Кипр, где стал епископом Саламинским.[72] Согласно Иерониму, в год кончины Антония (356) Иларион бежал из Палестины, устрашившись людской славы, и уже никогда туда не возвращался.
Газа и Элеутерополь в течение всего этого периода оставались важными центрами монашеской жизни и сохраняли свои связи с Египтом. Пустыня же, находившаяся возле Иерусалима, имела свою собственную историю и предысторию, о которой Иероним, по всей видимости, умалчивает. В конце второго столетия престарелый епископ Наркисс бежал от клеветы в пустыню и провел там несколько лет.[73] Несколько позже в пещерах Каламона близ Мертвого моря появляются бежавшие от преследований люди, ведущие отшельническую жизнь.[74] Сама Иудейская пустыня призывала их к такой жизни. Пустыня, помнившая Илию, Елисея и Иоанна Предтечу (в которых со времени написания Vita Pachomi [75] стали видеть прообраз монашества) и искушение Самого нашего Господа Иисуса Христа. Кумранские находки и сведения о ессеях, живших в этой и в других частях пустыни, свидетельствуют о том, что евреи уже тяготели к чемуто, подобному монашеству. И, хотя у нас нет никаких оснований для того, чтобы считать христианских монахов преемниками ессеев, трудно поверить, что на этой земле в течение длительного времени не было аскетов.
Примыкающий к пустыне Иерусалим заставляет вспомнить о другом элементе монашеского призвания о ξενιτεία или о жизни на чужбине. Именно к Иерусалиму, прежде всего, обращается тот, кто внемлет призванию Авраама: «Изыди от земли твоея, и от рода твоего, и от дому отца твоего, и иди в землю, юже ти покажу» (Быт. 12,1). По меньшей мере, дважды стих этот приводится в жизнеописаниях монахов, живших в Иудейской пустыне.[76] Но его можно было бы включать в каждое из них.
Это — лавра преподобного Харитона, которая оставалась монастырем по меньшей мере до двенадцатого столетия,[77] в то время, как МуаллакХаритун в точности соответствует κρεμαστόν Χαρίτωνος «нависающей» пещере Харитона, о которой мы читаем в житии святого,[78] которое, возможно, было написано в шестом веке одним из монахов так называемой Старой Лавры, именуемой также Суккой (сирийское Сукка, эквивалентное арабскому Сук (рынок или базар), переводимому греческим λαύρα).
Писателя вдохновляют монашеские жизнеописания Кирилла Скифопольского (одно из которых было написано при жизни описываемого в нем героя),[79] он стремится представить жизнь человека, который, как считалось, основал монашеское жительство в Иудейской пустыне за сто лет до того, как сюда прибыл Евфимий, первый великий святой Кирилла. Сообщается, что Харитон при императоре Аврелиане стал исповедником в Иконии, откуда он и отправился в свое паломничество в Иерусалим и основал свой первый монастырь в пещере разбойников возле АйнФара (некогда полноводного, не пересыхающего ни зимой, ни летом источника в Иудейской пустыне в семи милях к северовостоку от Иерусалима за Анатотом) еще до установления церковного мира, после чего основал еще две лавры: в Дуке, на утесах над старым Иерихоном, и в вади, которое, как мы видим, и поныне носит его имя. Конечно же, это очень позднее житие, и приводимые в нем даты могут объясняться желанием убедить читающего в том, что Харитон жил до Антония. Однако в нашем распоряжении имеются независимые свидетельства того, что в четвертом веке существовали все три лавры. Дука упоминается в «Лавсаике» Палладия как пристанище монаха Елпидия (Элпидия),[80] упоминаемого и в Житии преподобного Харитона (которое в данном случае может находиться в зависимости от Палладия).[81]
Возможно, что Кассиан, описывая вырезанный «толпою сарацинских разбойников» в районе Текоа (Ткоа) монастырь, ведет речь о Сукке.[82] Как мы увидим в дальнейшем, первые пять лет своей монашеской жизни в Палестине (406—11) Евфимий провел в Фаране.[83]Эти пещерные поселения похожи на «пещерные города» Анатолии, Харитон же стал первым из множества ее уроженцев, поселившихся в Иудейской пустыне. Начало их монашества никак не связано с Египтом. Само слово «лавра» отсутствует в египетских памятниках четвертого столетия, монашеское его употребление, вероятнее всего, возникло именно в Палестине. Это понятие означает ряд или скопление отдельных келий, имеющих один общий центр, включающий церковь и пекарню, в котором по субботам и воскресеньям собирались аскеты, проводившие все прочие дни в своих кельях. Значение слова «лавра» в этом контексте представляется достаточно темным. Вполне возможно, что первое пришедшее на ум значение этого слова «рынок» при сопоставлении его с арабеким «сук», в данном случае является неприемлемым. Воекресным утром аскеты приносили сюда (в лавру) свое рукоделие, здесь их ждала совместная молитва и трапеза, здесь же они решали все свои дела и вечером того же воекресного дня возвращались в кельи, взяв с собою запас хлеба, воды и материала для рукоделия на всю предстоящую седьмицу.
Впрочем, как «лавра», так и «сук» означают, скорее, не открытую площадь, но улочку с выходящими на нее лавками. Вероятно, образ этот в большей степени соответствует географическому своеобразию лавр Харитона, представлявших собою ряд пещер или келий, выходивших на тропу, идущую вдоль ущелья.
Вернемся еще раз к Антонию, устроившему свою обитель в далеком оазисе. Арабы, вместе с которыми он добрался до Внутренней Горы, время от времени доставляли ему хлеб, и вскоре о местонахождении преподобного Антония прознали и его ученики. Не желая зависеть от них, он сам стал выращивать хлеб на небольшом клочке плодородной земли, запретив животным тревожить его и разорять его посевы.[84] Здесь мы уже видим картину, характерную для всех рассматриваемых нами монашеских памятников, картину таких отношений с животными, которые говорят о возвращении человека в состояние Адама до грехопадения.
Его монахи, находившиеся на «Внешней Горе» Писпир возле Нила, достаточно часто общались с Антонием, самые же докучливые пытались искать его и на Внутренней Горе. Однако подобные путешествия были опасны для малоопытных монахов, и потому Антоний время от времени сам спускался в Писпир, куда стекались многочисленные гости священнослужители, монахи и миряне, приходившие к нему за советом, утешением и исцелением.[85] Палладий рассказывает о том, как Кроний, впоследствии ставший нитрийским пресвитером, в начале своего монашества пять дней ждал случая увидеть святого Антония, узнав, что «он посещает монастырь иногда через десять дней, иногда через двадцать, иногда через пять».[86] Делалось даже предположение о том, что Внутренняя Гора как таковая являлась изобретением Афанасия, и, что, покидая Писпир, Антоний вел жизнь обычного пустынного странника (βοσκοί — мн. ч. от βόσκος «пасущийся» — древние монахи Палестины и Месопотамии, жившие в горах, никогда не селившиеся в домах, питавшиеся только растительной пищей и посвящавшие все свое время молитве и пению псалмов — прим. пер.)}[87] У нас нет достаточных оснований для подобных предположений. Подлинность Внутренней Горы подтверждается независимыми от св. Афанасия источниками. Но не следует полагать и того, что он проводил все свое время между нею и Писпиром.