Страница 54 из 91
Сначала - сетования на "горести несчастливой любви" и "мечты безумия" (так теперь и в элегии: "Безумных лет... Мне тяжело... смутное похмелье...").
Потом: "Но я молчу; не слышен ропот мой; Я слезы лью; мне слезы утешенье... наслажденье..." (а в элегии: "Но не хочу, о други, умирать... слезами обольюсь... мне будут наслажденья...").
И наконец вышиб дно и вышел вон - из стихов - другим:
Пускай умру, но пусть умру любя!
Не печаль "несчастливой любви", а само счастье - любить.
И в элегии: "Блеснет любовь улыбкою прощальной",- то есть опять: "умру любя"; в обоих стихотворениях - вошел одним, а вышел другим (см. об этой особенности пушкинской поэтики в тезисах "Время в его поэтике". - "Пушкин. Русская картина мира". - В.Н.).
Он по-прежнему мечтает о любви - великой и единственной, о которой всю жизнь мечтал - и которая ему не дана, ибо два медведя - любовь и Муза - не живут в одной берлоге, ибо велик и единствен его творческий дар, за обладание собой требующий всей жизни - как Клеопатра. Но он все равно мечтает. Только это какая-то другая любовь. Стихотворение "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем" - самый сильный, но последний чувственный всплеск в его лирике.
Зато осенью в Болдине возвращается, снова слетает к нему та "младая тень", к которой он остался холоден, как труп, четыре года назад ("Под небом голубым..."). И не потому, чтобы она была лучшей или избранной из всех; но в самих его отношениях с нею, с этой тенью, воплотилось нечто бесконечно важное в его духовной жизни.
В "Заклинании" он зовет ее "сюда, сюда", чтобы просить прощения, сказать, что все любит. Почти через полтора месяца, в конце ноября, уже перед самым отъездом, - "Для берегов отчизны дальней". Здесь он уже и не зовет, он говорит иначе: "Но жду его; он за тобой" - "поцелуй свиданья". Он говорит это накануне женитьбы на женщине, которую любит, которая даст ему Дом,- но тут не измена ей; это совсем Другой поцелуй, и он будет в ином мире - там, где ему предстоит опять
В пиру лицейском очутиться,
Всех остальных еще обнять
И новых жертв уж не страшиться.
("Чем чаще празднует Лицей", 1831)
Там, где скоро будет его ждать и "Дельвиг милый", с которым они, встретившись когда-то в Михайловском, руки друг другу целовали. Там, где любовь - не страсть с ее "безумством и мученьем", с ее печалью и воздыханием, а радость, бесконечная как жизнь. Здесь об этом можно только мечтать; здесь всякая радость есть неожиданность - вот его новый и трезвый взгляд на мир, в котором живут люди и который не вечен.
Эта новая трезвость и есть эсхатологичность позднего Пушкина; отсюда и не характерный для него обычно прямой взлет "Туда, в толпу теней родных" ("Чем чаще празднует лицей"), "В соседство Бога" ("Монастырь на Казбеке"). Дальше это не повторится в таких формах, приобретет другие ("Родрик", "Чудный сон мне Бог послал", "Странник" и пр.), и это уже иной разговор.
А с 1830 года в его лирике происходит невообразимое: исчезает любовная тематика личного характера. "Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнению любви безумно предаваться..." (1832), "Благоговея богомольно Перед святыней красоты" ("Красавица", 1832), "Я ужасаюсь неги властной" ("Я думал, сердце позабыло", 1835, вариант) - вот теперь его взгляд на женщину. В 1833 - знакомые интонации:
...Забыл бы всех желаний трепет,
Мечтою б целый мир назвал -
И все бы слушал этот лепет,
Все б эти ножки целовал...
("Когда б не смутное влеченье")
И слушал бы, и целовал бы -
Когда б не смутное влеченье
Чего-то жаждущей души...
Куда влеченье, что за жажда его томит теперь - не говорит: видно, слов таких нет, даже у него.
Поэт, лирик - без любовной лирики! это, может, и понятно на склоне лет с их "хладными мечтами" и "строгими заботами", немощью и мудростью - но ему-то, поэту и потомку африканца, всего за тридцать! Где это видано в поэзии?
У него это получилось. Он автор "Пророка", он "вышиб дно".
И в конце концов вышел в такое творческое пространство, в каком еще никто не бывал. Что такое Болдинская осень, удачно говорит Андрей Битов, "как не попытка написать вообще все, чтобы ничего не осталось?" Это, думаю, оттого, что ему вдруг стало видно все из нового пространства или, точнее, с нового уровня обзора. Сидя в бочке, ты видишь только то, что внутри нее, и это есть твоя картина мира. Он - вышел наружу и увидел, как все на самом деле. Недавно он с высоты обозревал физическую вертикаль Кавказа - теперь ему предстала структура человеческого бытия на земле, стал слышен алгоритм падшего мира, где все перевернуто с ног на голову, где "В беспредельной вышине" жалобно визжат и воют, "Надрывая сердце мне", низшие силы бытия - тоже, видно, страдающие в этом исковерканном мире, где все не на своих местах.
"Бесы" открывают Болдинскую осень. Последняя, завершающая ее вещь большой формы - "Пир во время чумы". Этой темы в довольно давнем уже замысле цикла "драматических опытов" не было; с драмой Вильсона "Чумный город" Пушкин познакомился лишь в прошлом 1829 году - и тогда произошло нечто подобное процессу мгновенной кристаллизации раствора: был найден финал цикла, а с ним - его структура, смысл, воплощение, перспектива. Перспектива уходит в вечность. Это не метафора. Тема трагедии - отношения человека с вечностью, иначе - с бессмертием. С жаждой бессмертия, которая есть память человека о своем божественном происхождении.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
Великие слова. В них интуиция бессмертия, для которого и был сотворен человек; интуиция, оставленная ему и после грехопадения, за которым в мир вошла смерть. В них память о том, что смерть может быть вратами в бессмертие. Но в гимне Чуме они - обман и самообман: они взяты из одного контекста и вставлены в другой, наоборотньш. Данная Богом интуиция изъята из мира, где Бог, и применена к Миру, где только "природа"; где анчар стоит в пустыне чахлой и скупой, где нет ничего кроме смерти и несущих смерть стихий. О "бессмертии" толкуется в антимолитве ("Всякое дыхание да хвалит Господа" - "Итак, хвала тебе, Чума!.. И девы-розы пьем дыханье..."); именно так объемный и вертикально устроенный мир "Пророка" превращается, на плоскости горизонтального мира "Анчара", в порочный круг.
Вряд ли Пушкин вспомнил о драме Вильсона, сцена из которой ляжет в основу трагедии, когда в январе 1830 года писал Е.М. Хитрово: "Стихи христианина, русского епископа, в ответ на скептические куплеты! это право большая удача".
Удача, и правда, оказалась большая.
Сюжет сцены из Вильсона сошелся с его личным опытом. В трагедии происходит диалог между автором гимна, вместившего в себя вопль "падшего духа", для которого жизнь есть дар напрасный и случайный,- и священником. Когда творец антимолитвы на увещания Священника, заклинающего пир "Святою Кровью Спасителя" ("Вспомнись мне, Забвенный мною",- призывал "русский епископ" в своем стихотворении), отвечает:
Я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего,-
то надо оглянуться на страшное стихотворение "Воспоминание" - антипсалом, где автор оцепенело противостоял Покаянному Давидову псалму, и сообразить, что этот псалом Вальсингам сейчас прямо цитирует ("Сознаньем беззаконья моего" - "Яко беззаконие мое аз знаю" - Пс.50,5). И дальше:
Сердце чисто созижди во мне, Боже,
и дух прав обнови...
(Пс.50,12) И созиждется Тобою
Сердце чисто...
(Филарет)
Священник.
Матильды чистый дух тебя зовет.
"И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты",- отвечал Пушкин Филарету; Священник произносит слова о Матильде "с подъятой к небесам... рукой".
Священник указывает туда, где живая Матильда - как Дженни из песни Мери ("А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах"). А в песне Мери сходятся мотивы элегии "Под небом голубым..." ("Младая тень уже летала") и рождающегося стихотворения "Для берегов отчизны дальней" ("Но жду его; он за тобой"). Восставляется вертикаль, и автору гимна Чуме вновь открывается небо - вместе с глубиной собственного падения:
Где я? Святое чадо света! вижу
Тебя я там, куда мой падший дух;
Не досягнет уже...
В остальном же мире:
Он сумасшедший,-
Он бредит о жене похороненной, -
все остается как было.
И председатель пира, очнувшийся - надолго ли? - благодаря видению возлюбленной, тоже остается "погружен в глубокую задумчивость" - оставляется Священником на волю Божию - ибо перед открывшимся Священнику страданием человеческая воля бессильна. Цикл, представивший своего рода художественную феноменологию духа падшего человечества, завершается открытым финалом, в который автор вписывает себя наравне со всеми, не ища оправданий и лазеек, записывая все как есть.